ГЛАВА 6
Лера шла с бидончиком в темноте между лесом и деревней. Так было ближе к Тиминым, точнее, напрямую. У них Лерина семья брала молоко. Три литра через день. Когда мама Лерина осталась без папы, вести сенокос стало тяжело. И вскоре она … продала свою кормилицу.
Лера шла и боялась. У неё было два страха. Один – запнуться и пролить молоко. Тогда она получит такое зло… Ой, не дай Бог!
А другой страх – просто из-за темноты и близости леса. Густые сумерки, а, точнее, пожалуй, тьма – она крутой художник по ужастикам. Высокий пень или столбик какой-то в лесу недалеко от дороги, где шла Лера, чуть-чуть двигался в остановленном на нём взгляде. Поэтому девочке, сквозь напряг страха глядевшей на него, пришлось решать: а может, это кто-то живой? Или всё-таки пень?
И Лера осознанно и сильно жалела, что вместо того, чтобы наслаждаться красотой загадочного тёмного леса, ей приходиться бояться… неизвестно и непонятно чего. Очень жаль!
Лера через все преодоления пути – 15 минут, как полжизни – благополучно донесла молоко домой. С удовольствием попила почти парного. Вот, кстати, хотела пить, а поела молока; и так почти каждый раз.
И пошла к Валерке. Хотя понимала, что идти далеко, а не надолго. Поздно уже. Но тьма между их деревнями более весёлая и светлая, чем та «молочная» дорога вдоль леса – из-за речек, мостов и людей.
Валерка встретил её улыбкой мадонны. И мама его с папой поздоровались с ней сдержанно, как обычно деревенские люди. Пригласили к их позднему ужину. Лера любила поесть в людях.
Пусть на ночь глядя. Пусть это щи из печки. И картоха в мундире – вот она и к ночи не раздевается.
Еда её успокоила ещё больше, чем путь на пару километров. А сейчас им с Валерой предстояло в «другую избу» – или «другую половину», кто как называл – пятистенка, для тет-а-тетного общения. Сначала Лера спросила, как на счёт математики – решил? А потом…
Она весь вечер ожидала небольшого адреналина, чтоб перешиб бы тот удвоенный страх, который она, ващще-то, испытывает регулярно, когда приходится идти за молоком в крайний дом центральной улицы посёлка. Ну, хотелось ей чего-то такого серьёзно-настоящего остренького.
Но она не намекала. А как тут намекнёшь? Просто Валере нечто Другое подсказало тему разговора.
– Лер, слушай, в классе у нас народу много, и народ очень разный. А ты – такая вся, на виду. Было с тобой такое, чтоб ты на кого-то обиделась надолго? И-и… за что?
Видимо, у Валеры где-то случился – простите, опять это слово – напряг. А в высвобождении из натянутых отношений нередко помогает чей-то пример.
– Да-а… – Лера поджала рот, опустив уголки – её папа обзывал грубовато при этом «губы сковородником» – понятно, что вспомнила что-то, мягко говоря, неприятное, – Витька Акинфиров…
– Ну-у, что-о…?
– Он же попал к нам, когда оставили на второй год. Здоровый такой, больше наших всех, старше потому что. С ним и, сам знаешь с кем ещё, атмосфера в классе утяжелилась и так. А тут как-то сидим в кабинете в Скворешнике (Скворешником называли другое здание школы, приземистое), а Витька с улицы окно открыл и на подоконник садится. А вид такой, ну, знаешь, обычный его противный лукавый прищур – что-то задумал «эакое». И он прицельно бросает в меня чем-то… Такое что-то маленькое и тяжёленькое. Когда я увидела, что… Оно скатилось на подол мне… Ффффу-у-у… Это толстая личинка, перетянутая, как колбаса в магазине, с мертвецкими оттенками – лилово-зелёно-бледносиними. Мне стало так омерзительно… Фссстьссс… – Лера выпустила сквозь зубы неопределённый звук, выражающий крайнюю брезгливость. Видимо, то, что она испытала к этой гусенице, оно перенеслось на Витьку.
– Да, я чувствую к нему эту гадливость с тех пор уж сколько лет…
А ведь его давно нет с нами.
– Ну, и чего? Я так понял, ты его не простила. И что – и не собираешься? – Валера выдержал паузу. – Слушай, а ведь это вредно для здоровья, даже для судьбы – держать это в себе. Вот, если бы ты расспросила тётю Галю… Как её «любили» родители, как папа её повесил на дереве… Поговори с ней.
И рассказал как её найти в городе.
Лера мечтала теперь поскорей съездить в Череповец, познакомиться с многострадальной тётей Галей. И та для неё нашла целый час.
Но, я вынуждена предупредить – рассказ получился не простой, и даже страшный. Так что чувствительным дальше лучше не читать.
КРЫСА ГАЛЯ
В 59 лет она впервые услышала, как мать назвала её по имени.
Сегодня отмечали ей День Рожденья. Людей было много. Все, каждый, высказались, пожелали Галине прекрасного. Да столько! Если честно, она и тысячной доли этого не слыхивала в жизни. Да, нет – вообще такого не слыхала.
Вот интервью с ней. Рассказывает про детство своё, про жизнь…
Нервным лучше не читать!
«Папа работал на железной дороге.
И мы жили в будке, так назывался в народе небольшой дом для железнодорожников. Нас было пятеро детей.
Вася – с 39-го года,
Юра – с 41,
Галя – с 44 (это она даёт интервью),
Володя – с 46,
Шурик ~ с 48.
У мамы документов ни на кого не было. Она, урождённая Погодина, Софья Фёдоровна, в 2013 ей исполнилось 95 лет, из деревни Кичино.
Отец Леднев Василий Фёдорович, примерно 1915 г. р. из Пачи.
Жили мы все в будке – в Паче.
– Ты, Галя, родилась 14 марта 44-го, значит, тебя сделали в 43.
А что, папу на войну не брали?
– Нет. Его могли вызвать в любое время. Телефон был в будке...
– А-а-а! Железнодорожники были на "брони".
Шурика зарезало поездом в 4 года 10 месяцев.
Василия, старшего брата, тоже. 14 марта его День Рождения, а 18-го поездом задавило – только паспорт получил…
Юрия сожительница истыкала ножом, и он умер в июне. А в сентябре исполнилось бы 50 лет.
Я, Галя (автор рассказа) попала в автокатастрофу – выжила.
Володе папа ткнул ножом в руку, кровь била высоко фонтаном...
Умер от иголки. Когда делали операцию, может, иголку оставили.
Он с армии пришёл, сидели с девушкой, тоже Галей. Папа, ну, сильно крутой такой был, кричит Вове: – Выключи свет, чо свет жжёте?!
Ляжет. Потом снова скачет на пятке – ему отрезало пальцы поездом.
– Включай, чо без света сидите?!
Опять, то включи, то выключи. Потом Володя встал к выключателю, чтоб не дать ему включить. Папа его и ткнул ножом…
Старшие братья, типа, нянчились с Шуриком. Засадят его между рам, запрут на шпингалеты и убегут купаться. Шурика мухи-то облепят. Он плачет, потом так и уснёт там…
Мы всё время были голодные. Мы настолько были голодные!
Рабочие придут на перерыв в будку поесть, что с собой взяли.
Нас никогда не угощали. А мы-то смотре-е-ели с печки-то,
Конечно, были соплеватые… Потом они уйдут. И я иду собирать крошки в спичечный коробок. И делю: это Володе, это Шурику, это мне… ой, Шурик маленький, ему от своих крошечку отделю.
А Володя тоже маленький – дак и ему… Я всё время крошечки собирала.
На скотный двор придёшь было.
– Галинка, приходи в такое-то время.
Они положат на окошечко, где коровы-то стоят, дуранды кусок. Я схвачу – и бежать. Надо, чтоб не поймали, чтоб доярку не подвести.
– А что такое дуранда, из чего она?
– Да не знаю…
В общем вспомнить-то нечего. «Надо позитив, говоришь, надо позитив»… А вспомнить-то нечего!
Били меня все! И мама, и папа, и братья.
– Крыса, а ну-ка, вставай в угол.
Старший с ухвата снимет черень-то, и этой рукояткой, как копьём, в меня мечет. А я никогда не плакала, не дождётесь. И угрожали: Только скажи матке, убью. Это старший, Василий… К нему ребята приходят. И вот они в меня мечут. Нос мне сломали… Он метнул в меня, когда я на печке была. Я, видно, сознание потеряла, кровь течёт. Они меня завалили тряпьём. Пришла мама: А где эта-то? А они не говорят. Потом нашла, завопила так громко-то… Лежу без сознания, вся в саже, в крови, в грязи…
Ночью-то теперь уж вдруг вспомнится, лежу, ревлю. Молюсь и ревлю.
Потом камнем в меня залепили. Говорят: «Самолётик летит». И камнем в лоб. Голову проломили – яма, раскрошено всё… Мне лет 11 было, а до сих пор прикасаться больно.
Там в кладовке был матрас трухой набит. Они меня туда бросили, завалили, чем попало… Как ишо заражения-то не случилось?!
Бог берёг меня!
Мама пришла: «Где эта-та?»
– «Эта»… А что, она тебя по имени не звала?
– Нет, она никогда нас по именам не звала.
«Полоротая», да «гадина поганая», да «дура набитая»… «проституткой» называла…
– Тебе больно, наверное, было?
– Ой, знаешь, как больно! Да ишо замахнётся чем-то, да зло-то так, даже сознание теряется… «Шмарой» звала, да всяко…
– Шмара… Что за слово?
– Это очень худое слово. В тюрьме так называли… Вот..., и всякой другой руганью… Жить не хотелось, конечно.
В реку меня как-то сбросили с моста, там пиявок, да всего… А я думаю: – «Ну помру, так и хорошо, хоть не будут больше бить да обзывать».
Шурика-то когда хоронили, люди пришли, робятишок набежало.
А я спряталась в овине и смотрю в окошко. Знаю, что если выйду, меня они все бить будут.
Я посмотрела наверх, на чём бы повеситься (Гале было лет 9).
И гляжу, корИна через бревно зацепилась. Когда корьё драли, сушили в овине; корина на ремень, на верёвку похожа.
И как я туда залезла, понять не могу!
Ведь это бревно высоко-высоко там было (поперечное, матица). И слышу, тётя Маша меня ищет. Это сестра папы – единственное, что с приятностью вспоминаю, это тётю Машу. Видно почувствовала что-то. Бегает и кричит: Где Галинка-то?! Плачет… И зашла в овин. Увидела меня… Как она меня сняла с той высоты! Метров пять. Не представляю, не помню ничего…
– А как с той раной-то на лбу у тебя, когда тебя закопали в кладовке в тряпьё?
Да мама ходила, искала и наступила на меня. Раскопала… Схватила на руки – уж не знаю, как она меня несла, на руках ли, через плечо ли – я только временами приходила в себя и слышала, как она ругалась: «Дура поганая! Носит лешой-то везде»…
Она несла меня в Тарканово, где медик была. Та сказала, что надо зашивать. А это значит, везти в Шексну. А на чём? Три года у меня болело, кололо…
Папа маму всё время бил. А она орала. Ляжет с нами на полу, ещё сверху кого из нас положит. А он придёт, по нам топчется, её хвощет, она вопит…
Мама родилась в Шайме, там был молокозавод. Она выросла на сливках, на сметане. Её богатый звал замуж. А почему она за папу вышла, не знаю…
У нас у всех были клички.
У меня Крыса. У Вовы – Фриц, он был тощой дак.
У Юры – Бык, он был пополнее костью.
Меня Крысой стали звать, когда крыса залезла на меня ночью на печке. И ела сопли, наверное, из моего носа – мы всё-то сопливыми ходили.
Мать проснулась, видно, согнала её. А меня с тех пор только Крысой кликали. По имени она… В первый раз я от неё услышала «Галя» в 59 лет.
А папа – вот рассказываю, какой он был.
Идёт он в Четверково. И там все кричат «Леднев идёт, Леднев идёт!» и закрывают скорей окна и двери запирают. Так вот, какой он был.
Садимся есть похлёбку. А я всегда с самого краю сидела, дальше всех от блюда. Пока несёшь ложку над хлебом – нельзя было уронить крошку, или капнуть – так по лбу получишь, что мало не покажется! Искры из глаз, как у Зайца в «Ну, погоди!» – ребята уж и похлебают всё.
Если мама пирог с рыбой испечёт, папе подвигают, он снимает «крышку» и начинает есть начинку – этими руками… и сейчас противно вспомнить. А во рту-то всё видно. А мы-то голодные, смотрим… Всю начинку съест из пирога, потом нам так отодвинет-отшвырнёт: Нате щенки!
– Щенками звал?
– Только – «щенки».
Потом под поезд-то он попал… Ну, спрыгнул на сугроб, а тот застывший оказался, наст. И он по нему обратно скатился, под поезд. Грудь ему сдавило, и пальцы ноги отрезало.
А нам кто-то и сказал: «Батько ваш под поезд попал».
Мы так обрадовались! Катались с отвалов, такие весёлые. Побежали в лес, и мальчишки там кричат: «Ураааа!». Радуются.
И такие радостные забегаем домой... А он там.
– А, щенки, а, ну сюда!
Ноги свесил. Одного лупил, лупил… Посидел, покурил. Другого лупить. И так по очереди всех.
– А за что?
– Так мы же прибежали радостные. Мы ведь, как мышки всегда, не бегали, ходили по стенкам тихонько…
А если что, если пошалили, так всех отхвощет! Только вяк-вяк…
Плакать-то нельзя. Меня об стенку… Очнулась на улице, холодно.
Нашла брата, обняла его… И Юра потом нашёлся, и мы прижались, друг друга согревали… В кино такого не увидишь.
Когда я уже работала – все деньги, кстати, до копеечки маме отдавала – как-то мама испекла три пирога. А рабочие-то собираются в нашем доме. И уже вышли из будки. А я на работу хотела взять с собой. От одного немного отрезала, от другого кусочек, и только от третьего бы… А папа увидел: «А, щенок… Ещё трех сортов…!» Да как даст мне в ухо… Мотнуло меня, искры из глаз. А мне бригаду мою догонять. Сейчас нас повезут на Череповец, работать шпалоподбойниками. Это как отбойные молотки. А я, не поевши, и вот с собой взять не получилось. Подбойники тяжёлые, их надо поднимать, шлак забивать под шпалы, и я коленком помогала… На обед сели, зовут. Я не угощаюсь. Они же видели, что у нас пироги… А мама никогда не приготовит еды, с собой не положит. А будила кулаком в лоб, так больно – а ты виду не подаёшь… И часто голодом идёшь на работу. Поля – Апполинария Ивановна – видит, что я слабая, не в себе. Она говорит, иди полежи у куста, без тебя поделаем. Я заснула, отключилась. После работы, нас подвезли, типа, на дрезине. Я попросила высадить у тропки – поняла, что по дороге нельзя, меня мотает, подумают, ещё, что я пьяная… Меня высадили. Я метров 10-15 прошла и упала, вырубило. Умерла бы там. А у пастуха коровы пропали. И он шёл их искать, да и наступил на меня. На плечо – и донёс меня… Три дня отлёживалась.
Однажды папа меня …повесил. Я ещё небольшая была. (Подробности этого мне ещё предстоит расспросить).
Вот так я получала от папы…
В 62 он умер.
Я при нём ещё замуж вышла, жила в Малечкино…И однажды… (короче, тут тоже какое-то негативное влияние отца; потом узнаем).
А оттуда переехала в маленький домик в Ирдоматке. А мама жила всё там же, в «будке». Приду, и она всё дурела, хвощется об стол, вопит: «ХОчёшь, чтоб матка подохла, так оставляй в будке».
– Не хочу, – говорю.
И взяла её к себе.
Да, деньги я зарабатывала, а себе не оставляла. А хотелось в кино-то. Вход 20 копеек. А я проберусь через подпол, половицу приподниму и вылезу смотреть. Это когда уже билетёрша зайдёт и сосчитает, что здесь людей не больше, чем куплено билетов.
… А ведь меня, ещё девочкой, звали в Паче супруги, семья одна. Мол, пойдём к нам жить, в Ленинград переедем, пианино тебе купим. И другие люди хотели удочерить…
– А родители что?
– А им наплевать. Это я не решалась. Зашуганная была. И думаю, как же они-то без меня?…
Когда уже работала, многие звали жить к себе. Питаться, говорят, если хочешь, будем отдельно или вместе…
Предлагали уехать в Череповец работать.
А я боялась за свою… целку. Мне девчонки всё рассказывали, когда и как они потеряли девственность. А я не хотела. Это для меня была такая трагедия бы!
Один парень целый год за мной ходил. Из города приедет – он там работал – провожает да всё. Фартовый такой, одевался хорошо, гонористый, в морфлоте отслужил, тем более, да и порода у них такая была. И как-то раз – и …поцеловал! Ты бы знала, какое горе это было для меня! «Всё, я лишилась своей це…» – так думаю. Больше не стала с ним гулять. Да он и не нравился мне.
Так что в город я не ехала. И вот маму к себе в домик взяла. (Уже после смерти папы). Ухаживала за ней. Деньги ей отдавала. Ноги мыла ей каждый день. Думала, может, добрее станет… Да жалела я её. А она продолжала ворчать, вопить, обзываться, унижать…
Умерла в 95 лет в 2013 году."
Вот такой рассказ Галины.
PS: Дорогие, скажите, кто-то из вас жил так же или хуже?
Думаю, мало кто.
Заметьте, человек таких родителей называет не иначе, как «мама» и «папа».
И глядя сегодня на неё, её цветущий счастливый вид, мы подумали – это уникальный случай, чтобы человек выжил после такого смертельного детства, после жуткой ненависти со стороны родителей.
Это могло случиться только вследствие... прощения. Она простила их!
Сейчас Галина – симпатичная, почти здоровая (не жалуется) женщина, 80 лет. У неё дочь, внучка, правнуки.
Галина – приятный улыбчивый, услужливый, благодарный человек.
Умеет радоваться, любит Господа. И правнуки ходят с ней в церковь.
Сегодня друзья отмечали с Галей Бирюковой её День Рождения, 80 лет».
После того, как Лера записала Галинин рассказ, она поняла, что то, что сделал с ней Витька, это такая ерунда! Ну, правда. И столько лет таскать этот яд в своей душе!... Мягко говоря, глупо.
Но ей очень хотелось узнать, как родной отец повесил Галю, и как она спаслась от смерти. Лера договорилась по телефону встретиться с Галиной на другой день, и попросилась у родных переночевать.
Вот что услышала наша «журналистка» от непонятно-чудно выжившей рассказчицы.
ДОБАВКИ
Галина рассказывает.
«Папа как-то взял меня за голову, и мной об стенку бил. Убил бы. Голову бы сдёрнул. Но тут Вася, старший брат, меня вырвал от него и кричит: «Беги, Крыса!» Я убежала тогда. Мне было лет десять.
Я всё слышу в церкви от священника, что надо прощать, каяться.
…К нам, ну, тогда ещё в моём детстве, приходят и говорят: «Ваш батько под поезд попал».
Я не знаю, как и реагировать. Остальные братья были старше.
И братовья говорят, Вовка, вроде: «Пошлите в лес».
И вот мы пришли в лес, и та-ак там радовались!! Так радовались!
Крутились, кричали, танцевали…
А когда пришли домой и увидели папу… С перевязанными ногами – ему пальцы отрезало… А он увидел наши радостные мордочки, и как давай нас бить! По очереди. Отдохнёт, покурит, и за другого возьмётся…
А я хочу покаяться, что мы радовались тогда, где горевать надо было».
И Галина плакала тут при всех навзрыд, и молилась, просила у Господа прощения.
– А расскажите, как отец Вас повесил.
Когда Гале было 19 лет, она работала на железной дороге. Её отец был бригадиром. Работа была тяжёлая: «лапой» выдёргивают «костыли», которые держат рельсы, костыли прибивают к шпале; а лапа тяжёлая такая. Это термины – инструменты для работников ж/д.
«Мама будила ударом в лоб, или натычет в голову и уйдёт. Рабочие заходили в будку чайку попить. И вот они уже уходили. Мама зашла, где я спала, набила мне по голове, и ушла. Я гляжу – пироги напечены. Я с собой на работу отрезаю кусочек от одного, потом от другого, и уже от третьего бы отрезать. А папа увидел, да как дал мне в ухо: «Щенок! Ещё и трёх сортов!» У меня искры из глаз, я об заборку хрясь! Сейчас-то я понимаю, что было сотрясение мозга.
И я – откуда и силы – поплелась за рабочими без пирогов и без мощи. Пыталась поработать подбойником, работа тяжёлая, забивать костыли. Потом бригада расположилась пообедать, а у меня-то ничего нет. «Я, говорю, полежу». И почти сразу вырубилась. Только услышала, как они рассуждают, мол, свои деньги все пропивают, а на Галинкины живут, да и пирогов не положили. Они меня и не тревожили. И я до вечера проспала. А когда я пошла домой, они по дороге, а я по тропочке, и пала под кустом, сознание потеряла.
Пастух из деревни, нашей Ирдоматки, шёл, коров искал, и наступил на меня. Поднял на плечо и принёс. У крылечка поставил. «Тебя занести?». «Нет», думаю, папа убьёт. Я на карачках заползла на кровать и опять вырубилась.
Три дня пролежала.
И снова на работу выхожу. Люди стали звать меня, то одна, то другая: приходи к нам жить. Жалели меня.
Пришла с работы с инструментом – просили занести до дому. Выгрузила. Выхожу из дома. На крыльце папа сидит, курит. Бросил окурок. «Так, щенок, я тебя родил, я и убью».
– А это с какого перепугу? С чего на него вдруг нашло? – это Лера допрашивала Галину.
– Да, одна из бригады, видно, ему как-то сказала, Рита из Калинина: «Будешь Галинку обижать, мы заберём её». Ну, вот папа и разозлился.
В общем, он берёт верёвку, кидает на ветку берёзы… Странно, почему я не побежала… До деревни километр. Ему без пальцев меня не догнать бы. Наоборот, стою и понимаю, что он меня собирается повесить. И думаю, ну, хоть всё закончится, наконец-то, уж больше бить не будут. Да буду в гробу, так хоть кто-нибудь пожалеет…
Он надел петлю на меня потянул за другой конец, ну, чтоб я повисла. А верёвка-то, возьми, да лопнула. Я упала на копчик так больно. И побежала. В деревне наши бригадские опять зовут: «Приходи к нам жить». Ночевала. А утром говорят, вот надо в Лабинск, Краснодарский край, группу набрать, учиться на киномеханика; поедешь?
И я подала заявление.
И надо на поезд идти пять километров через кладбище. Никто не провожал меня. Папа на прощанье сказал, мол, щенок, чтоб тебя больше не видел, только ногой на порог встанешь, прибью!
А парень пристал за мной. Он уж и замуж звал как-то. А мне не нравился. Тёмноволосый, кудрявый, глаза синие – вображуля такой мне не нужен. Хоть он даже ни с кем не танцевал. И он подкараулил и схватил меня у кладбища. … А у меня было понятие, чтоб цельной нецелованной замуж выйти. Только муж мог меня потрогать… И вот он руки опустил, чтоб юбку с меня сдёрнуть, а я его руки сильно прижала к нему. Я была сильная с такой работы. И он стоит, как солдатик, не может шевельнуться. И он уж остыл, и даже признался, что хотел меня изнасиловать, чтоб согласилась за него замуж. Я понимала, что руки ещё не надо ослаблять. Долго его держала. Он уж стал просить: отпусти меня, прости меня, никому не говори… И только когда он совсем устал, я отпустила его. Для меня этот случай был ещё страшнее, чем, когда папа меня повесил.
В общем, дошла до станции, в Лабинск уехала. Училась там на киномеханика. И была у меня стипендия пять рублей: хоть ешь, хоть книги покупай… Там я снимала комнату. И хозяйка Клавдия Григорьевна сразу меня приглядела для своего сына. И называла меня – деточка, дочечка. Я и вышла замуж за этого Бирюкова. Набегалась от него…
– Здра-а-авствуйте! Это от отца натерпелась, а теперь и от мужа тоже бегала?
– Да, не знаю, почему так со мной… Я всё сбегАла от этого садиста. И уехала на родину. Работала в Малечкино заведующей КБО (комбинат бытового обслуживания). Дочка у меня там ещё родилась. Без мужа живёт. Внучка. Тоже с мужем не живёт. Правнуки, двое, у меня часто гостят. Вместе ходим в церковь. Они любят молиться. Живём в Череповце».
Да уж! Вот такая история.
Лера говорит: «Валера, спасибо тебе за Галину! Теперь я не только Витьку простила… И вообще – и детство и родители у меня золотые».
Валера, когда прочитал, тоже сознался, дескать, и разговор-то начал из-за того, что Сашка подлянку ему сделал (Лера тактично не стала настаивать-расспрашивать, что именно). Так он СанькУ благодарен, что теперь, мол, у меня прививка от обид и других соплей есть, пожалуй, на всю жизнь! «Крыса» прощать научила.