Олег Шабинский
Ещё до школы Бориска выучился читать. Мария Дмитриевна покупала детские журналы «Мурзилка» и «Весёлые картинки» и вечерами читала сыну короткие и занимательные рассказы. Малец подолгу и с интересом рассматривал красочные рисунки, спрашивал у мамы и запоминал буквы, шевелил губами будто что-то проговаривал, а однажды спросил: «Мама, а что такое зарница?»
— Сынок, — всплеснула руками от удивления Мария Дмитриевна, — ты где это слово взял?
— В «Мурзилке» прочитал. — ошарашил Бориска.
Начальная школа мало напоминала дворец просвещения и знаний. Ветхое двухэтажное здание с двумя классами на первом этаже и учительской на втором. Между классными комнатами в коридоре высилась печь, которая оживляла холодную постройку и не давала замёрзнуть чернилам. Поближе к тёплому печному боку держался пузатый бак с водой. В его ухо вместо серьги продета, накрепко скованная с кружкой, тонкая цепочка.
«Место водопоя» — кто-то метко пошутил и прижилось.
В школу ходили кто в чём с дерматиновыми портфелями и на каждом в чехле висела чернильница-непроливайка. Но тот, кто назвал так склянку, разве предполагал каким испытаниям она подвергнется, попав в руки вандалов первоклашек. Портфелями дрались, на портфелях катались с горки по льду. Бросали кто дальше, швыряли под парты, и все эти кульбиты и встряски на своей стеклянной шкуре испытывала хранительница чернил. Частенько она оказывалась внутри портфеля во время подобных переделок. Ну и как тут сберечь тёмно-синюю жидкость, да ещё и без крышки? Оттого-то и пестрили тетрадки чернильными разводами. Конечно и от перьевых ручек перепадало страничкам, но те кляксы были мелкие и с лучиками по краям. Писать пером – целое искусство, убедился Борис на собственном опыте. Где-то тоненько ведёшь, а потом как надавишь, чтобы линия потолстела, вот тут-то и выскакивала злобная клякса из-под пера. И здесь без промокашки не обойтись. Только она жадно впитывала в себя синюю лужицу, рукавом так не получалось. Но грязный след всё же оставался на тетрадном листе и первая учительница Мария Георгиевна, добрейшей души человек, просила ещё и ещё приучать руку к правильному нажиму на перо. Так, постепенно, от кляксы к кляксе, ребята научались чистописанию.
В соседнем классе тем временем Елизавета Куприяновна почём зря охаживала неусидчивых подопечных: «Бестолковки же свернёте, как только шеи-то терпят? Вашу бы прыть да в учение! Сегодня же начну за поведение двойки ставить! Всё, кончилось моё терпение!» Дети поглядывали исподлобья, супились, как мышь на крупу… Кто-то понимает, что «Вишня» права, что ремень плачет по каждому, даже с девчонками – и с теми не стало слада. Но есть и упёртые, те двое, что затаили обиду на требовательную до занудливости училку. Это они наловили клопов и тараканов, это они, брезгливо ежась, хватают за лапку паука и бросают в банку, чтобы всю эту гадость и мерзость высыпать в ридикюль столь не любимой ими Елизаветы и удовлетворённо прыскать в ладошки, когда училка, открыв сумочку, бледнела от одного только вида ужасного паука. Напуганная до колик и икоты, Елизавета Куприяновна судорожно стряхивала с потёртого рукава жакета жуткое существо и в диком неистовом танце топтала разбегающихся по полу гадов. Отмщение свершилось, но противостояние поднялось на новый виток неприятия. Теперь несгибаемая Вишневская обращается к этим двум на «вы», как к очень далёким от её сердца людям.
Попьём воды из оловянной кружки вместе с Бориской и вернёмся в класс, где Мария Георгиевна ровным и неторопливым голосом сказительницы примиряет первоклашек с метелью за окном и переносит в удивительно красочный мир. Ребята заворожённо слушают любимую учительницу и, сопереживая сказочным героям, притихают… а щуплый и самый маленький Илалтын даже заснул. Примостился щекой к ладони и посапывает, причмокивая сладкому сновидению. «Что тут поделать, устал малец», — тем же ровным обволакивающим голосом остановила ребят Мария Георгиевна, — не будите, пусть наберётся силёнок».
Из дома приносили свёртки с нехитрым перекусом. Самая простая деревенская еда: яйца варёные или печёные, отварная картошка в мундире, хлеб и подсушенные в духовке сухарики. Водились и конфеты. На переменке Бориска усаживался поближе к Вале Макаровой, разворачивал жёлто-коричневую крафтовую бумагу и предлагал сероглазой девочке с двумя косичками с белыми бантами. Валя не замечала, что Бориска к ней неровно дышит, угощалась конфетой и убегала шептаться с девчонками. Незнакомое чувство влюблённости оставалось неразделённым. Зато Петька Валеев за словом в карман не лез, задирал Бориску непрестанно. Бориска долго терпел, но кончалось тем, что сгоряча хватались за грудки, стараясь отвесить пенделя половчей или дотянуться до наглой Петькиной рожи. От любви до ненависти один шаг. Ребят быстро замиряли, и вся ватага забывалась за игрой в пёрышки, даже не предполагая, что близится эра чернильных авторучек.
04.03.2024