Здесь, на юге, в горах Расцветают горькие крокусы, Золотая весна в миллион голосов поет. Я жива. А другие - Любившие те же фокусы - наоборот. И эта, костлявая, Скалит свой полированный череп, Кивает дружески: Не дрожи, мол, все в порядке. Лично тебе не грозят потери, Сегодня другие по разнарядке: Вот парень, Он лайкнул тебя пару лет назад, Вам песня одна и та же понравилась. А теперь его влет скосил автомат. Такие у автомата правила. Девочка на граните Лежит изломанной вещью, Еще утром полная радостной чепухи, А вот ее мама, еще не старая женщина, Писавшая скверные, но от души стихи. Лежат, как трава под косою, рядом. Больше, чем сотня. Меньше двухсот. Я жива. А они - За чью-то гнилую правду - наоборот. За них обещали тем, кто с оружием, Даже не миллион, половину едва. Почем у нас нынче людские души? По косарю? По два? Триколор под траура гулкую медь Высоко над всею планетой взлетел. Почему кто-то должен был умереть, Чтобы кто-то другой прозрел? Бормотать сострадательно бесполезно, Неуклюже кривя немеющий рот. Я жива, А они - Любившие те же песни - Наоборот. Ночь. Утро. День. Не остановишь вращения глобуса. Не вдруг подыщешь ни вины, ни цены. Там, на севере, Догорают горькие крокусы. Лепестки их черны.