Шестая симфония стала музыкальной авто-эпитафией Чайковского
Экватор в календаре II Рахманиновского фестиваля в Ижевске наступит 4 апреля, когда Государственный симфонический оркестр Удмуртии под управлением приглашенного дирижера Антона Шабурова вместе с «Юношеской» симфонией и поэмой «Остров мертвых» Рахманинова исполнят Шестую симфонию Чайковского. Одно из самых знаменитых и загадочных произведений в мировой культуре и которое называют музыкальной авто-эпитафией самого Петра Ильича, или реквиемом для… жизни…
Трудно оторваться от труда
Не хотим и не станем пересказывать всем известные истории создания, премьерного исполнения симфонии и его трагических последствий. Поэтому мы попросту обратимся к выдержкам из писем великого композитора, касавшимся особенностей сочинения Шестой.
Напомним, что её настоящая программа была доступна только автору и, по всей вероятности его «любимому племяннику» Володе «Бобу» Давыдову.
Как бы то ни было, для того, чтобы задрапировать подлинный идейный и чувственный смысл своей Шестой симфонии, Петр Ильич повел музыкальный мир по ложному следу, когда согласился на предложение назвать её «Патетической».
– Я теперь весь полон новым сочинением – симфонией, и мне очень трудно оторваться от этого труда, – с хорошо слышимой тавтологией и даже неуклюжестью в письменной речи, которую явно слышал и сам Чайковский, он сообщал своим многочисленным корреспондентам о том, что принялся за опус 74. Уже не очередной, а последний. Тем более в мрачной тональности си минор, символизирующей смерть. – Кажется, что у меня выходит лучшее из всех сочинений.
Последовательность последнего
При этом как ощущающая художественная личность со слабым типом нервной системы (здесь – в психологии, прилагательное слабый не имеет негативного смыслового содержания), Петр Ильич как будто загодя чувствовал эту последовательность последнего.
– Мне кажется, что я ничего не буду в состоянии написать после этой симфонии; это мое последнее произведение, – забегал вперед наш выдающийся земляк.
– Как жизнь коротка! Как многое хочется сделать, обдумать, высказать… а смерть из-за угла уже подстерегать начинает, – опасался 53-летний Чайковский.
Правда, несмотря на патологическую мнительность своего мироощущения, он умел брать волю в кулак и отгонял плохие мысли.
– Но какое блаженство я ощущаю, убедившись, что время еще не прошло, и что работать еще можно, – писал Петр Ильич, а затем в следующей строчке делал потрясающее откровение. Не категоричное, а симпатичное в абсолютной неуверенности. – Конечно, может быть, я и ошибаюсь, но, кажется, что нет…
– Давно не случалось мне так любить свое произведение, как люблю я эту симфонию. Я чувствую, что всем сочувствующим моей музыке она будет нравиться больше всего прежнего.
Свидетель собственной смерти
– Вся Шестая у Чайковского – это движение на ощупь в темноте. Здесь нет широких шагов, потому что Петр Ильич «идет» по неведомому коридору и у него в партитуре появляется указание на шесть piano! До Чайковского – совершенно немыслимая в музыке вещь. Шесть раз «тихо» – это не про динамику, потому что разницы между пятью и шестью пьяно никакой. Это про смысл и все сомнения, о чем Шестая симфония окончательно рассеиваются, – в мае 2019 года во время 62-го фестиваля искусств «На Родине П.И. Чайковского» музыковед Ярослав Тимофеев представлял свой взгляд на «Патетическую» – или авто-реквием Петра Ильича. – Композитор показал и как будто разрешил конфликт между жизнью и смертью в пользу последней. Но Чайковскому было важно показать, что смерть придет в конце – в четвертой части симфонии, а пока он максимально использует время, чтобы еще «пожить и подышать»… А в финале звучит там-там – один тихий удар и звук расширяется, символизируя момент смерти. Дальше снова звучит хорал, как испускание духа и потом несколько тактов струнные имитируют биение сердца. Чайковский всю свою жизнь пытался преодолеть страх смерти и в Шестой он хочет прочувствовать её наступление. Хочет на миг остаться живым, когда эта смерть уже произойдет. Можно сказать, что Чайковский стал свидетелем собственной смерти, и через несколько дней все произошло, как «задумал» он сам. В наше время ценности человеческой жизни и смерти были резко девальвированы. «Это счастье отдать жизнь за…» – нередко призывали нас. Но Чайковский делает противоположное – он завещает нам, что смерть – это очень большое, важное и страшное явление и ее нужно бояться… Для того, чтобы жить. За это я ему очень благодарен…
Человек, сотканный из противоречий
– Я весь состою из противоречий и что, доживши до очень зрелого возраста, я ни на чем не остановился, не успокоил своего тревожного духа ни на религии, ни на философии, – еще осенью 1877 года в письме к своей меценатке Надежде фон Мекк терзался уроженец Воткинска. – Право, было бы от чего с ума сойти, если б не музыка. Вот, в самом деле, лучший дар неба для блуждающего в потемках человечества. Она одна только просветляет, примиряет и успокаивает. Но это не соломинка, за которую только едва хватаешься. Это верный друг, покровитель и утешитель, и ради его одного стоит жить на свете. Ведь на небе, может быть, не будет музыки. Давайте же жить на земле, пока живется!
Как хорошо и точно сказано…
Лучший дар неба
– Все-таки гениален наш Ильич… Имею в виду Петра Ильича! – ровно полвека назад – в конце марта 1974 года в Большом зале Московской консерватории восклицал Мстислав Ростропович, окончив дирижировать Шестой симфонии Чайковского.
В переполненном зале публика поначалу затихла, разгадывая смысл образного сравнения, использованного маэстро, которого вынуждали покинуть Родину.
Люди соотносили метафору Ростроповича с текущей эпохой Леонида Ильича Брежнева и приближавшимся очередным днем рождения Владимира Ильича Ленина.
Однако, поклонники музыки сумели быстро оценить истинное значение тонкой шутки Мстислава Леопольдовича, ходившей раньше по СССР лишь в анекдотах и кухонных разговорах, и впервые вынесенной в «широкие народные массы». И когда произошло осознание, они устроили громкую стоячую овацию. Ростроповичу, оркестру, конечно, Петру Ильичу Чайковскому и его Музыке!
– Подробности личной жизни Чайковского не должны волновать никого. Всё, что на самом деле важно – это чудесное музыкальное наследие, которое он оставил миру! – однажды очень верно и навеки написал англо-американский музыкант и писатель Тим Рейборн.
Не согласиться с ним сложно, а мы и не будем не соглашаться…
Текст: Александр Поскребышев