Шёл спектакль «Адриенна Лекуврер». Этот спектакль остался в моей памяти на всю жизнь. Вспоминают его до сих пор и зрители, которые на нем присутствовали. Как ни странно, но в тот вечер я играла с каким-то особым восторгом, в каком-то упоении, забыв обо всём на свете. … Наступивший день показался нам странным и страшным — ни Таирову, ни мне не надо было идти в театр… Александр Яковлевич долго ходил взад и вперёд по комнате, потом внезапно обратился ко мне: — Ты должна каждый свой день начинать так, как будто вечером играешь спектакль. Занимайся гимнастикой, речью, всем, чем ты занимаешься обычно. Готовь какую-нибудь новую роль… Теперь иначе ты не сможешь жить. Этот завет Александра Яковлевича я крепко запомнила. Как-то, в один из дней, Александр Яковлевич подозвал меня к окну и показал на мостовую: — Видишь, — сказал он, — между булыжниками пробивается трава. (В то время мостовая на Бронной была булыжная.) Кажется невероятным: ездят машины, грузовики, топчут землю прохожие, а трава вы
Шёл спектакль «Адриенна Лекуврер».
Этот спектакль остался в моей памяти на всю жизнь. Вспоминают его до сих пор и зрители, которые на нем присутствовали. Как ни странно, но в тот вечер я играла с каким-то особым восторгом, в каком-то упоении, забыв обо всём на свете.
… Наступивший день показался нам странным и страшным — ни Таирову, ни мне не надо было идти в театр…
Александр Яковлевич долго ходил взад и вперёд по комнате, потом внезапно обратился ко мне:
— Ты должна каждый свой день начинать так, как будто вечером играешь спектакль. Занимайся гимнастикой, речью, всем, чем ты занимаешься обычно. Готовь какую-нибудь новую роль… Теперь иначе ты не сможешь жить.
Этот завет Александра Яковлевича я крепко запомнила. Как-то, в один из дней, Александр Яковлевич подозвал меня к окну и показал на мостовую:
— Видишь, — сказал он, — между булыжниками пробивается трава. (В то время мостовая на Бронной была булыжная.) Кажется невероятным: ездят машины, грузовики, топчут землю прохожие, а трава выпрямляется, живёт и дает новые ростки. Вот так и искусство. Оно пробьётся и будет жить снова!..
25 сентября 1950 года не стало Александра Яковлевича. Со всех концов страны, из всех советских республик шёл ко мне поток сочувственных телеграмм и писем… люди, зрители, писали о глубокой скорби и душевной боли, вызванных известием о кончине Таирова.
… Не стало Таирова. Потекли тяжёлые, бессветные дни. Мои близкие заботливо навещали меня, наши старые друзья — Яблочкина, Книппер, Щепкина-Куперпик — проявили ко мне большое внимание и сочувствие. Зрители бесконечно справлялись по телефону о моём здоровье, передавая горячие слова своей преданности и любви. Но это доброе участие людей я оценила много позднее. А в те дни оно едва касалось моего сознания, я была в состоянии полной душевной окаменелости…
И вот однажды позвонила мне по телефону Александра Александровна Яблочкина и попросила приехать к ней.
— Я сейчас мало занята в спектаклях, очень скучаю, — пожаловалась она, — и пришло мне в голову попробовать читать стихи. Меня часто приглашают принять участие в концертах, а репертуара у меня нет. Выучила несколько стихотворений, хочется, чтобы Вы меня послушали — Вы ведь мастер читать стихи. Скажете мне свои впечатления….
Александра Александровна встретила меня очень радушно и сердечно. Перед тем как начать читать, встав около большого кресла, она сделала паузу, как бы готовясь к выступлению перед публикой. Читала она «Фею» Горького, лирические стихотворения Апухтина, всем известную «Яблоню»… Читала в старинной декламационной манере на слегка тремолирующем, заниженном звуке, но в то же время с живым, искренним чувством. Это скромное, но какое-то торжественное выступление в маленькой столовой Александры Александровны неожиданно взволновало меня — оно словно волшебной палочкой коснулось моего чувства актрисы…
После чтения мы много говорили. Александра Александровна рассказывала о своей актерской работе, а потом неожиданно обратилась ко мне:
— А почему бы вам, дорогая Алиса Георгиевна, не попробовать выступать в концертах? Вам необходимо вернуться к творческой работе! Труд — лучшее лекарство от тяжёлых переживаний. Помните народную поговорку: «Терпенье и труд всё перетрут…».
Такой поворот разговора застал меня врасплох. Я ничего не ответила. Александра Александровна обняла меня.
— Я ведь ваш старый друг, я много о вас думаю и болею душой за вас. Не мне вам это говорить: в эвакуации, в Балхаше, вы играли в бараке, и мне рассказывали, что играли замечательно. А ведь у нас, в Доме актёра, очень приятная сцена, правда, небольшая, но зато акустика великолепная. Сцена для вас есть. Пусть Дом актёра будет вашим домом…
Я засиделась у Яблочкиной до позднего вечера. Домой шла взбудораженная, перебирая в памяти всё, что Александра Александровна мне говорила. А в голове упорно маячило: «Сцена для вас есть… Пусть Дом актёра будет вашим домом…»
Прошло несколько месяцев. И 16 апреля 1951 года в Доме актёра был объявлен мой первый творческий вечер.
С огромным волнением готовилась я к этому вечеру. Выступать после двухлетнего перерыва, к тому же не на сцене театра, а в концертной обстановке, было страшно. В отрывках участвовало четырнадцать актёров. К счастью, большинство из них были моими товарищами, а некоторые и партнёрами в спектаклях Камерного театра. Но в программе были заняты и актёры из других театров, с ними надо было много работать. Впервые на репетициях я была не только актрисой, но и режиссёром. После долгого творческого застоя я чувствовала себя неуверенно, часто впадала в отчаяние…
Приведу запись из дневника об этом вечере:
«Множество народу. Проходы в зрительном зале забиты молодёжью. Когда я вышла на сцену — все встали, и встреча была такая бурная, что я от волнения почти потеряла сознание. Ноги подкашивались, голова кружилась, колени дрожали… Вечер начинался сценой Кручининой с Дудукиным из “Без вины виноватых”. Что я играла, как я играла — не помню. Я испытывала одно чувство — невыразимой, чугунной усталости. И только постепенно, в сцене с Незнамовым, стала приходить в себя… После каждого отрывка и в конце вечера я бесконечно выходила на аплодисменты, мне хотелось плакать и обнять всех сидящих в зале. Было радостно, что на вечер пришло много актёров, дорогих моему сердцу, — Яблочкина, Книппер, Турчанинова, Рыжова, Обухова и другие известные актёры московских театров. С азартом аплодировала и неистово шумела молодёжь…»
Этот вечер в Доме актёра положил начало новому этапу в моей жизни. Приглашения выступать посыпались как из рога изобилия. Я сразу же повторила вечер в Доме актёра, потом играла в ЦДРИ и, наконец, в Зале имени Чайковского расширенной программой. Добрые слова товарищей и особенно старших актёров подняли во мне дух, веру в себя, веру в возможность творческой жизни в новых условиях..
Вечера проходили очень успешно и в Москве и в Ленинграде, куда я регулярно выезжала. Поездки в Ленинград, встречи с ленинградской публикой были для меня большой радостью….
На творческих вечерах я ничего не изменяла в своём внешнем облике, всегда оставалась сама собой. Но для каждой роли искала ту или иную деталь, которая выражала бы характер персонажа, черты эпохи, особенность данной ситуации. В этом вечере я использовала плащи, которые надевала на вечернее платье. Плащи были различные по фактуре, по форме и цвету. Для Федры — блестящий чёрный плащ, подбитый ярко-оранжевой тканью; для Медеи — тяжёлая, переливающаяся чёрно-малиновая ткань, падающая античными складками; а для Клеопатры я накидывала на плечи чёрное воздушное покрывало, осыпанное золотыми блестками.
Мои партнеры тоже играли в плащах. Надо сказать, что все они великолепно справились со своими ролями. Играть трагедию даже в условиях театра — задача не простая, нелёгкая, а в концертных условиях она особенно сложна и ответственна. И я с благодарностью вспоминаю участников этого вечера, работавших на репетициях, как говорится, не за страх, а за совесть.
Разносторонний талант Алисы Георгиевны Коонен был признан и отмечен многими корифеями русской сцены.
Вот, как в своих записках вспоминала Алиса Георгиевна по-матерински тёплое к ней отношение великой русской актрисы А. А. Яблочкиной:
Однажды, вскоре после просмотра «Веера леди Уиндермиер», я поднялась в нашу школу на четвёртый этаж и вдруг увидела в дверях входящую следом за мной Александру Александровну Яблочкину. Я бросилась к ней, встревоженная тем, что она поднялась так высоко (лифта в театре не было), но Александра Александровна, ещё не отдышавшись, отвела меня в сторону и шепнула: «Я привезла вам подарок». Она вручила мне большую старинную коробку. Подарок оказался бесценным и растрогал меня до слёз. В коробке лежал изумительной красоты веер из белых страусовых перьев с черепаховой ручкой, украшенной инициалами Марии Николаевны Ермоловой и цифрой 25. Александра Александровна поведала мне историю этого веера — он был поднесён М. Н. Ермоловой от зрителей в день её двадцатипятилетнего юбилея; незадолго до своей смерти Мария Николаевна подарила его Яблочкиной с запиской «Сестре по духу». «А теперь, — продолжала Александра Александровна, — я считаю, что этот веер должен перейти к вам». В коробке лежало письмо Яблочкиной.
«31 декабря 1948 г. Мне хочется доставить Вам, любимая Алиса Георгиевна, радость и утешение, если я достигну этого — я буду счастлива! Вместо “Веера” Уайльда посылаю Вам веер М. Н. Ермоловой, который она мне лично подарила. Я его берегла, как реликвию, и мне хочется ещё при моей жизни передать это той, которой из всех наших советских актрис удалось продолжить линию трагедии, где Ермолова была так совершенна и велика. Глядя на этот веер, вспоминайте наш идеал, наше знамя — великую Ермолову, оценившую Ваш талант ещё в Вашей ранней сценической молодости, и о её младшем скромном товарище, полюбившей Вас всем сердцем, как чудесного человека и прекрасную виртуозную артистку, доставляющую мне много радости своим талантом и обаянием. Горячо любящая Вас Ваша Яблочкина».
С этим веером я играла позднее на своих творческих вечерах сцену из «Марии Тюдор». Веер мне очень помогал, он играл вместе со мной. Движение легких пёрышек послушно передавало в диалоге с Фабиано и коварные чувства королевы, и ее тайные замыслы. Этот веер вместе с другим веером Ермоловой, подаренным мне её дочерью в день премьеры «Без вины виноватых», я храню как самые драгоценные реликвии.
После ухода из театра Коонен выступала с литературными программами, с творческими вечерами, моноспектаклями, записывалась на радио. Последние годы работала над книгой воспоминаний «Страницы жизни». Алиса Георгиевна не обзавелась детьми, а немногочисленные фильмы, в которых актриса снималась в молодости, уцелели лишь частично. Однако впоследствии были опубликованы дневники актрисы, сохранились её фото и воспоминания зрителей о ролях, сыгранных Коонен на сцене.
Алиса Коонен всю свою жизнь отдала России и русскому театру, хотя до 1934 года была подданной бельгийского короля.
Скончалась в Москве в 1974, в возрасте 85 лет. Похоронена на Новодевичьем кладбище.
Подготовила Татьяна Андреева, методист Музея п. Малаховка (подразделение МУК "Музейно-выставочный комплекс" г.о. Люберцы)
Окончание следует.
Другие публикации канала: