Конечно, жизнь в Малаховке я не ощущала бы до конца праздником, если бы наряду с нечеловеческой работой не было, хотя и коротких, прогулок после спектакля по малаховским дорожкам и тропам. Правда, ни сирени, ни соловьёв, обязательных в те времена атрибутов романтики, уже не было, стоял конец июня. Но луна светила, из сада доносилась музыка, из-за заборов дач благоухали цветы. И на эту незатейливую дачную поэзию живо откликалась моя озорная молодость, жадная к жизни.
В один из дней Михаил Францевич привез мне на репетицию газету и поздравил с блестящей статьёй обо мне известного московского критика. Критик не только восхвалял меня за спектакли, но и писал, что именно здесь, в Малаховке, а не в Художественном театре раскрылось во всем объёме моё дарование. Прочитав статью, я с тревогой подумала: «А вдруг газета попадется на глаза Константину Сергеевичу?» Но тут же прогнала эту мысль, решив, что на отдыхе Станиславский, конечно, не станет читать газет. И вдруг удар грома среди ясного дня — телеграмма из Кисловодска: «Немедленно прекратить безобразные гастроли Сары Бернар. Станиславский»…
В театре эта телеграмма вызвала настоящую панику. По договоренности я должна была играть здесь ещё около месяца. Но не подчиниться требованию Константина Сергеевича я, конечно, не смела, а руководство малаховского театра не решалось вступать в конфликт со Станиславским. Я была в отчаянии. Расстаться с Малаховкой, с товарищами, с публикой, которая уже стала близкой, было грустно и тяжело. Мои крестные отцы Ленин, Головин и Муратов тоже сильно горевали. И, наконец, в порыве добрых чувств решили дать мне бенефис для прощания с публикой, предложив сыграть Мелиссанду в «Принцессе Грёзе». Эта пьеса имела в то время успех.
Самоотверженность моих опекунов меня очень тронула. В «Принцессе Грёзе» ни один из них никогда не играл, им предстояло, отказавшись на целых пять дней от привольной жизни, засесть за работу и учить стихи.
Получив роль и увидев количество текста, я сильно перепугалась. На помощь пришла одна молоденькая актриса. Она предложила мне, когда я буду учить роль, подавать реплики, таким путем текст легче усваивается. Целые ночи просиживали мы с ней на моей маленькой террасе, и на последней репетиции я поразила своих партнеров, произнося длиннейшие монологи без запинки. Играть под суфлёра я так и не научилась. Михаил Францевич, не осиливший текста рыцаря Бертрана, был настолько потрясен, что, схватившись за голову, в отчаянии воскликнул:
— Алиса Георгиевна, у вас память, как у Ньютона!
Такое оригинальное сравнение могло прийти ему в голову не иначе как в приступе величайшего отчаяния. И вот, наконец, наступил день бенефиса. Едва ли можно было предъявить серьезные требования к такому сложному спектаклю, как «Принцесса Грёза», поставленному в пять дней, и я отлично понимала — нечего и мечтать о том, что всё пройдет благополучно. Так и случилось. В самый разгар любовного объяснения принцессы с рыцарем Бертраном М. Ф. Ленин вдруг начисто забыл текст. В отчаянии, чтобы как-то выйти из положения, Михаил Францевич неожиданно схватил меня в объятия, что по ходу пьесы должно было произойти много позднее, и, опустив на ложе, покрытое роскошной парчой (предмет гордости малаховской администрации), бормоча что-то невнятное, стал покрывать «безумными» поцелуями мое лицо. Выбитая из колеи этой внезапной импровизацией, я в свою очередь тоже запуталась в тексте и прерывала его поцелуи одним-единственным возгласом: — О мой Бертран! О мой Бертран!
Это продолжалось довольно долго, пока чей-то корректный голос из публики не прервал нашу сцену вежливым и весьма уместным замечанием:
— Не довольно ли?
Михаил Францевич, застигнутый врасплох этой репликой, вдруг упал передо мной на колени, как будто в приступе покаяния, а я, освободившись, наконец от его объятий, бросилась к окну и, вспомнив заключительную реплику этого объяснения, восторженно воскликнула:
— Парус! Парус! — махнув рукой на добрую половину сцены, так и оставшуюся несыгранной.
Однако на этом злополучные происшествия в спектакле не кончились. В последнем акте, когда на носилках приносят умирающего принца Рюделя (его играл Муратов), я, склонившись над ним с трогательными словами, вдруг в полной растерянности увидела прикрытую длинными кудрями принца тетрадку, по которой Муратов, как бы в бессилии опустив глаза, томно читал текст, явно знакомый ему весьма приблизительно. Волей-неволей мне пришлось быть очень сдержанной в выражении своих чувств, чтобы, упаси боже, тетрадь не соскользнула на глазах у публики на пол, что поставило бы несчастного, умирающего принца совсем уже в бедственное положение.
Невзирая на всё это, спектакль прошел с большим успехом. А когда по окончании несколько человек из публики двинулись к рампе с цветами, я, сразу вспомнив Константина Сергеевича, подумала: «Вот когда наверняка по моему адресу грозно прозвучало бы имя Сары Бернар».
Полной неожиданностью для меня, воспитанной в Художественном театре, были подарки, преподнесённые из публики. В одной из корзин с цветами лежал чайный сервиз, весь в трогательных незабудках. Другая корзина была задрапирована старинной шалью из голубого тюля с бархатными полевыми цветами. В письме от зрителей, которое я достала из корзины, было написано: «Прекрасной Грёзе Русского театра. Малаховские зрители». Эти подарки привели меня в полное замешательство. Зато няня была в восторге. Особенно довольна она была чайным сервизом, так как у нас в доме сервиз за давностью уже сильно пострадал.
После спектакля в небольшой товарищеской компании были устроены проводы. Гремели патетические тосты. Михаил Францевич, поднимая бокал за принцессу Грёзу, клялся, что он и Муратов, верные рыцари принцессы, готовы по первому её зову обнажить свои мечи и шпаги. Трогательную речь произнесла Мария Михайловна Блюменталь-Тамарина, которая вообще тепло относилась ко мне. Её замечания на репетициях не раз помогали мне в работе. Много смеялись над тостом Муратова, который, поздравляя меня, высказал пожелание, чтобы мой успех не омрачился громом, который неминуемо грянет, когда Станиславский возвратится в Москву. И патетически воскликнул:
— Если волею Станиславского вы покинете Художественный театр, не огорчайтесь. В ту же минуту вы окажетесь в объятиях Южина.
Тостам и дурачествам не было конца. Выйдя из ресторана, мы пошли в поле и долго бродили по дороге. Освещённая луной, она казалась длинной-длинной, теряясь где-то в дали, таинственной и туманной. Вот так, думалось мне, и моя жизнь. Вьётся светлой лентой и убегает куда-то далеко, в неизвестность.
Когда я пришла домой, было уже утро. После шумного вечера меня поразила тишина. Я вошла в свою комнату. И здесь тоже было удивительно тихо, впервые за всю мою малаховскую жизнь за стеной не стучала машинка. Я приоткрыла дверь в комнату няни. Слегка похрапывая, она спала блаженным сном. Я смотрела на нее, на её руки, которые сейчас так покойно лежали на одеяле, подумала о том, сколько сделали для меня эти волшебные руки, и к горлу подступили слёзы.
В подготовке к этому спектаклю было много трогательного. Левшина принесла мне очаровательную маленькую диадему из жемчуга, которую она раздобыла в костюмерной Малого театра. Известный парикмахер Малого театра Н. М. Сорокин, просидев несколько ночей за работой, сделал для меня замечательный парик из длинных рыжих волос, переплетённых золотыми нитями.
Подойдя к окну, я впервые увидела внизу раскинувшийся как шатёр огромный куст сирени, на зелёных листьях алмазами сверкали капельки росы. Было какое-то странное чувство оттого, что мне не надо спешить, не надо лихорадочно хвататься за тетрадку с ролью. Я сидела у окна без единой мысли в голове. Близкое будущее, о котором, казалось, мне надо было подумать, отодвинулось куда-то в сторону и плыло в тумане, настоящее наполняло душу тишиной и радостью. И вдруг мне неудержимо захотелось поговорить с кем-то близким. Я взяла бумагу и начала писать. Написала о том, какое сейчас чудесное утро, какой красивый куст сирени у меня под окном, как прекрасна утренняя тишина и какая у меня сейчас на душе радость. Написала, что чувствую себя как альпинист, который после трудного подъёма покорил вершину, считавшуюся недоступной. Рассказала и о том, что на свете много добрых, хороших людей. Увидев в окно пожилую служанку моих хозяев, я тихонько позвала её и попросила опустить письмо в ящик, когда она будет проходить мимо почты. Написав на конверте «Москва. Художественный театр. В. И. Качалову», я бросила ей письмо.
Станиславский по-отечески заботился о юной актрисе, но в какой-то момент Алиса Коонен ушла от своего учителя. Константин Сергеевич счёл поступок любимицы предательством, но сама актриса открыла для себя новые перспективы творчества и встретила мужчину своей мечты.
В 1913 году Алиса Коонен перешла работать в Свободный театр К. А. Марджанова, который из-за финансовых проблем просуществовал лишь один сезон, но Алиса Георгиевна всю жизнь тепло вспоминала этот период. Там она встретила своего будущего мужа — Александра Яковлевича Таирова.
В 1914 году, когда Таиров организовал Камерный театр, Коонен перешла туда работать и вскоре стала ведущей актрисой. Обладала широким творческим диапазоном: от трагической Федры до Жирофле-Жирофля в одноимённой оперетте Ш. Лекока.
В 1935 году Алисе Георгиевне было присвоено звание Народной артистки РСФСР.
В годы Великой Отечественной войны Таиров и Коонен вместе с театром были эвакуированы в Балхаш Казахской ССР, а в апреле 1942 года — в Барнаул Алтайского края. В том же году Таиров вошёл в состав Еврейского антифашистского комитета.
В 1914 году Александр Яковлевич приступил к созданию своего — Камерного театра. С режиссёром в новую жизнь шагнула и Алиса, навсегда став музой и сподвижницей Таирова. Успех Камерного театра объяснялся не только новаторством постановщика, но и актёрским мастерством Коонен. Артистка владела пластикой балерины, умела жонглировать и фехтовать, вдохновенно играла цариц и бродяжек.
Диапазон её творческих возможностей был необычайно широк. Ей доступны были и комедийные опереточные роли, и трагические, такие как Федра в трагедии Расина. Именно исполнение трагических ролей принесло ей большую известность. В ней чувствовалась такая трагическая сила, что она захватывала весь зрительный зал. Её мастерству были присущи глубокая интеллектуальность, редкая пластическая выразительность.
В 1933 году Коонен сыграла одну из своих крупнейших ролей: она воплотила образ Комиссара в «Оптимистической трагедии» Вишневского.
Сталин однажды в Камерном театре видел не понравившийся «Багровый остров» Михаила Булгакова. Больше сюда не ходил, не любовался Алисой. Но мнение составил твёрдое о Камерном театре. Считал его «действительно буржуазным», о чём сообщил в частном письме драматургу Биль-Белоцерковскому, где высказал свои предпочтения. В то же время другу вождя наркому Климу Ворошилову, Главному политуправлению Красной Армии, присутствовавшему в полном составе на просмотре «Оптимистической трагедии», где играла комиссара Алиса, спектакль очень понравился. По сюжету, хрупкая женщина-коммунистка противостояла буйному отряду матросов-анархистов. Она не чувствовала себя бессильной и одинокой, потому что знала, что за её спиной — сила, партия большевиков.
После «Оптимистической трагедии» отношение к Камерному театру советской власти потеплело. Таирову и Коонен присвоили почётные звания народных артистов РСФСР. Орденом Ленина наградили главного режиссёра Камерного театра в год Победы.
26 августа 1946 года вышло постановление ЦК ВКП(б), практически запрещающее зарубежную драматургию. 9 мая 1949 года, в ходе кампании по борьбе с космополитизмом, Камерный театр был расформирован, Таиров был уволен и переведён на должность режиссёра Театра им. Е. Б. Вахтангова. Алиса Коонен последовала за ним, но к работе в театре они не приступили. В январе 1950 года Коонен и Таирову были установлены персональные пенсии союзного значения.
Далее Камерный театр был переименован в Московский драматический театр имени А. С. Пушкина и тем самым прекратил своё существование.
В Камерном театре актриса проработала до 1949 года, когда театр был расформирован и Таиров был изгнан из театра.
Последней моей ролью в Камерном театре была роль актрисы Переваловой в пьесе «Актёры», посвящённой героической жизни и борьбе группы артистов и работников театра в период фашистской оккупации в Симферополе. Пьеса эта была написана не профессиональными драматургами, а товарищами погибших, написана без всяких претензий, с одной только целью — поведать людям о стойкости и силе духа, о трудной жизни и гордой смерти своих товарищей, замученных фашистами. Несмотря на многие недостатки пьесы, Александр Яковлевич счёл своим долгом включить её в репертуар как дань мужеству погибших товарищей по искусству.
Роль актрисы Переваловой, прообразом которой была известная советская артистка А. Перегонец, я играла с тяжёлым сердцем. В моей творческой жизни это была не первая женщина с трагической судьбой, но образы, которые я играла, создавались воображением авторов, тогда как здесь надо было донести до зрителя образ реального человека, товарища по искусству, актрисы, которой ещё недавно восхищались зрители. На репетициях у меня к горлу подступал комок, я с трудом произносила слова роли. И только чувство долга перед памятью Перегонец помогло мне в результате справиться с собой.
Как будто мне удалось соединить в роли внешний облик «эфирного существа», «вечной инженю» (как она в шутку сама о себе говорила) с потрясающей силой духа и стойкостью борца, гордо идущего на подвиг, не сгибающегося перед угрозами палачей.
После премьеры я получила взволнованное благодарное письмо от близких Александры Федоровны Перегонец. Это дало мне большое удовлетворение.
Спектакль «Актёры» прожил у нас недолго. Премьера его состоялась в марте. А 29 мая 1949 года в последний раз закрылся занавес Камерного театра.
Подготовила Татьяна Андреева, методист Музея п. Малаховка (подразделение МУК "Музейно-выставочный комплекс" г.о. Люберцы)
Окончание следует.
Другие публикации канала: