В этом году исполняется 135 лет со Дня рождения Алисы Георгиевны Коонен. А. Г. Коонен — русская актриса, художник высокого духовного строя, человек трудной и интересной судьбы.
Будущая актриса появилась на свет в 1889 году в семье судебного поверенного, бельгийца по национальности, Георгия Коонена и его супруги Алисы Львовны, которая до появления проблем со здоровьем была неплохим музыкантом и могла давать уроки музыки.
Семья жила бедно: по рассказам матери, чтобы приобрести марлю и вату, необходимые при родах, она заложила крестильный крестик. Девочка, названная в честь мамы, была младшей из трёх детей Георгия Коонена. Материнская родня считала брак Алисы-старшей мезальянсом, оскорбившим их род. Лишь одна из тётушек не только продолжала общение с Кооненами, но даже каждое лето приглашала их отдохнуть в имении под Тверью.
Алиса росла смешливой, артистичной и музыкальной. Обаятельную девочку одноклассницы охотно приглашали на дни рождения, Рождество и другие праздники. С гимназических лет Коонен вела дневники, легшие впоследствии в основу книги «Воспоминания (Страницы жизни)». Алиса Коонен была не только очень талантлива, но ещё своенравна и непокорна. Она отчаянно бросалась в бой на борьбу с несправедливостью, за что постоянно получала плохие отметки по поведению в школе. Учёба казалась Алисе скучной, что не помешало ей окончить Первую Московскую гимназию с серебряной медалью.
Алиса с детства грезила сценой. Она уже давно знала о своём предназначении. Летом вся семья вместе с няней отправлялась к тётушке под Тверь, и там взрослые вместе с детьми участвовали в спектаклях импровизированного домашнего театра, устроенного в просторном сарае. В одном из спектаклей соседка родственников Коонен впервые увидела талантливую девочку и по возвращении в Москву рассказала Константину Станиславскому об удивительно способной маленькой девочке. Несколько лет спустя, когда Алиса уже станет ученицей великого режиссёра и педагога, он сам расскажет о своём заочном знакомстве с Алинькой, своей любимицей.
В то время, когда Алиса оканчивала гимназию, её кумиром в сфере театра был Василий Качалов. Она бредила театром и заявила всем: “Вы вскоре прочитаете в прессе заголовки: “Алиса Коонен – актриса"!". Отец об этом даже слышать не хотел, а мама поддержала её, считая, что эта профессия довольно престижная и ничуть не хуже других.
И вот мать и дочь пришли на встречу со Станиславским. Первое, что спросил он её, было: “А вы готовы уйти в монастырь? Театр – это тоже монастырь”. Станиславский предупредил будущую актрису о той полной самоотдаче, об отречении от любимых вещей и даже от собственного счастья. Алису ничто не могло испугать, и она утвердительно ответила, что готова ко всему.
Итак, в 1905 году, в 16 лет Алиса Коонен поступила в МХТ, вернее, в «школу», в класс по сценическому искусству Художественного театра. Её дебют состоялся в 1906 году в небольшой роли Гостьи в пьесе Грибоедова “Горе от ума”, а в возрасте 19 лет она уже сыграла роль Митиль в спектакле “Синяя птица”.
Это была её первая серьёзная роль. После этого в театре у неё появился покровитель - меценат Николай Тарасов. Несмотря на то, что завистники твердили, будто Алиса находится в театре исключительно благодаря знакомству с теми или иными могущественными людьми, её талант был громче их голосов, каждый её выход на сцену доказывал обратное. Она, безусловно, была лучшая. К 1913 году она считалась знаменитостью МХАТа.
Как представляли Алису Коонен в прессе? Согласно публикациям в СМИ, у великой актрисы были широко поставленные аквамариновые глаза, искусственные ресницы её то и дело подрагивали. Она имела привычку смотреть не на людей, а чуть выше, над ними. Не любила заглядывать в глаза, особенно если речь шла о партнёре по игре. Ее походка была подобна победе над пространством, и каждое её явление можно было назвать триумфальным выходом победительницы. Голос её был словно раскаленная магма. Он без усилий мог бы заполнить пространство тысячных залов. Театральные критики писали о ней: "Алиса - великая актриса!" Даже глядя на её фотографии, замечаешь, как ярок блеск её прекрасных глаз, особенно в минуты гнева или страсти”. Из воспоминаний современников мы узнаем, что Алиса Коонен владела пластикой балерины, её даже сравнивали с Айседорой Дункан, которая оказала на неё сильное влияние. Алиса умела жонглировать, а также владела искусством фехтования. В зависимости от своей роли она могла плясать босиком или двигаться медленно и плавно, быть строгой или неудержимо весёлой. Однако она избегала случайных жестов и интонаций. Всё в ней было размеренно и точно.
Её друг и поклонник Василий Качалов говорил о ней: «Она - средоточие ста детей и ста чертей».
Англичанин Гордон Крэг, репетировавший с Коонен Офелию, хотел создать для актрисы монотеатр в Италии, однако Станиславский заверил своего коллегу в том, что эта актриса должна быть окружена людьми, в противном случае она просто «умрёт от одиночества и тоски».
Всего в Художественном театре Алиса Коонен проработала 9 лет, став признанной звездой и обзаведясь толпой поклонников. Однако постепенно актриса разочаровалась в методе Станиславского, заключавшемся в детальном разборе ролей и обосновании каждого жеста и движения бровей… Система Станиславского, признанная в мире, ей казалась «мелким, кропотливым царапаньем ролей. Работой без огня, без вдохновенья, без радости, без слёз». Алисе хотелось творческого полета и импровизации.
И вот, в период творческих исканий и смятений, летом 1911 года Алисе Коонен предложили работу в Малаховском Летнем театре.
Обратимся к очень подробным, откровенным и интересным воспоминаниям Прекрасной Грёзы Русского театра об её малаховских гастролях из книги «Страницы жизни»:
В Москве я неожиданно увидела на перроне брата. Он рассказал, что мне непрерывно звонят из Малого театра М. Ф. Ленин и С. А. Головин в связи с каким-то важным и срочным делом. Не успела я дома обнять своих, как зазвонил телефон и Михаил Францевич Ленин, выразив восторг по поводу моего приезда, объявил, что немедленно едет ко мне для важного делового разговора. Разговор оказался совершенно неожиданным. Рассказав мне, что он, Головин и М. Ф. Муратов возглавляют в этом сезоне дачный театр в Малаховке, Михаил Францевич предложил мне вступить на летний сезон в труппу вместо заболевшей Рощиной-Инсаровой на роли ingenue dramatique и comique. Увидев моё растерянное лицо, Ленин пояснил.
— Я понимаю ваше недоумение. Это, конечно, дипломатический трюк. Заменить Рощину актрисой такой же популярной, как она, невозможно, и мы решили пригласить на её роли вас, молоденькую актрису, уже выдвинувшуюся и обратившую на себя внимание театральной Москвы.
Решать надо было немедленно. Спектакль, в котором мне надлежало первый раз выступить в Малаховке, был назначен через несколько дней. Когда из дальнейшего разговора я узнала, что каждую неделю, а иногда и два раза в неделю, мне придётся играть новую большую роль, я перепугалась насмерть. Михаил Ленин успокаивал меня, говорил, что «шекспиров» ставить не будут и что играть мне придётся главным образом в комедиях и драмах. Совершенно ошарашенная, я попросила день на размышление. Трудно описать душевное смятение, в которое поверг меня этот разговор. Я всегда верила в случай и на этот раз тоже подумала, что, может быть, сама судьба посылает мне Малаховку. Броситься очертя голову в самостоятельную работу — ведь это как раз то, о чем я всё время мечтала!
Соблазн был велик. И всё же решить этот вопрос сразу я не могла. После мучительных раздумий я решила поехать к Марии Петровне Лилиной и всё ей рассказать.
Выслушав мой сбивчивый рассказ, Мария Петровна пришла в ужас. Долго пыталась она меня урезонить, убеждая отказаться от «этой безумной авантюры». Но получилось как-то так, что чем больше она меня отговаривала, тем сильнее крепло во мне желание, вопреки доводам рассудка, броситься в открытое море. Мария Петровна была в отчаянии.
— Не понимаю, Алисочка, это какая-то сверхъестественная смелость!
Мы говорили долго. Мария Петровна приводила всевозможные доводы, убеждая в безумии этой затеи. Но, в конце концов, почувствовав моё упорное внутреннее сопротивление, безнадёжно махнула рукой:
— Ну, уж если так, если отговорить вас невозможно, давайте подумаем, что можно сделать, чтобы чем-то вам помочь.
И тут же ошеломила меня вопросом:
— А вы подумали о туалетах? Ведь если вы будете играть главные роли, да ещё в ходовом репертуаре, вам надо быть хорошо, а иногда и шикарно одетой.
Я растерялась. Об этом я действительно не подумала.
— Ведь обычно у актрис, играющих подобный репертуар, — продолжала Мария Петровна, — кроме собственного театрального гардероба есть ещё и свои личные туалеты. А у вас, насколько я знаю, кроме ваших двух платьев, в которых вы ходите, ничего нет.
Я сидела озадаченная. Мария Петровна решительно встала и, взяв меня за руку, повела по лестнице в мезонин. Там, открыв «волшебный сундук», она, подобно ловкому фокуснику, начала вытаскивать платья, шарфы, цветы, всякую мелочь.
— Это наверняка вам пригодится, — торопливо говорила Мария Петровна, связывая всё имущество в огромный узел. — И главное, ни одному человеку в театре не рассказывайте об этих диких гастролях, — предупредила она меня на прощание.
Я уезжала от Лилиной бесконечно растроганная её добротой и отзывчивостью. На следующий день я сообщила М. Ф. Ленину о своём согласии.
Оставив своих домашних в полном переполохе, взяв с собой по решению семейного совета няню, которая должна была заменить мне и портниху, и вообще целую костюмерную, я уехала в Малаховку. Там для меня уже были приготовлены две комнатки с террасой в мезонине прекрасной дачи. Получив служебный пропуск в театр, я сейчас же побежала смотреть сцену. Театр оказался прекрасно оборудованным. В саду играла музыка, тут же был великолепный скетинг-ринг, всё выглядело нарядно, празднично.
Малаховский театр имел прекрасную репутацию, здесь всегда играли известные московские актёры, спектакли обставлялись с большой тщательностью. Московская публика охотно приезжала сюда…
Скоро определился распорядок моей малаховской жизни. В половине одиннадцатого в театре начинались репетиции. После окончания их я забегала в буфет и, взяв два обеда для себя и для няни, бежала домой, где няня ждала меня с очередной примеркой костюмов. Вечером, если не было спектаклей, назначались репетиции. Ночью я занималась ролями и учила текст. А за стеной, в комнате няни, неотрывно стучала швейная машинка.
Поначалу, вступая в новую для себя жизнь, я, несмотря на доброе отношение товарищей, почувствовала большую растерянность. Непривычная атмосфера на репетиции, непривычная обстановка — всё это не давало мне собраться, мешало сосредоточиться. Актёрам Малого театра или Корша, из которых главным образом состояла труппа, было легко, так как роли в спектаклях в большинстве были ими играны. Мне же всё надо было делать заново.
Накануне премьеры (шла комедия «Шпильки и сплетни») я почувствовала, что в голове у меня полный сумбур; неуверенность в тексте, в мизансценах приводила в панику. Мучила навязчивая мысль, что завтра я обязательно провалюсь и надо будет говорить с дирекцией и просить освободить меня от взятого обязательства. К своему выходу в спектакле я шла с каким-то тупым равнодушием.
Когда я вышла на сцену, неожиданно яркий свет ослепил меня. Я отвернулась в сторону. И что это? Опять случай? Из первого ряда на меня смотрели добрые, ласковые глаза Константина Александровича Марджанова.
Я познакомилась с Марджановым совсем недавно в Художественном театре и, почему-то сразу проникнувшись к нему доверием, рассказала о предстоящих спектаклях в Малаховке. Сейчас, увидя его, я почувствовала, что холод, сковавший меня, начал таять, и через несколько минут, уже овладев собой, уверенно вошла в строй спектакля.
Публика приняла это первое моё выступление очень тепло. После конца спектакля от моего отчаяния и тоски не осталось и следа. Ленин, Головин и Муратов настояли на том, чтобы вспрыснуть мой дебют, и вместе с Константином Александровичем увлекли меня в ресторан. А после ужина, когда все разошлись, мы с Марджановым отправились побродить по дачным дорожкам…
У Марджанова был открытый добрый характер, располагающий к откровенности. Когда он стал расспрашивать меня о моей жизни в театре, я рассказала и о своих переживаниях, и о своих мечтах и чаяниях. Как я была благодарна Марджанову за то, что тогда, в ту ночь, после моих откровенных признаний он не читал мне нравоучений, а, наоборот, поддержал и ободрил.
Похвалив меня за спектакль, он сказал, чтобы я ни минуты не сомневалась в правильности своего решения поработать лето в Малаховке.
— Риск и отвага в творчестве необходимы. Художник не должен засиживаться под крылом и под опекой. Пусть даже не сразу достигнет он нужных результатов, — говорил Константин Александрович.
Рассказывал он в ту ночь и о себе, о своем плане создать в Москве новый театр.
В этом театре должны идти спектакли самых разнообразных жанров: и драма, и опера, и балет. Здесь будут работать режиссёры различных направлений, но непременно ощущение новых путей в искусстве.
Разговор с Марджановым окрылил меня. Теперь я уже чувствовала себя как человек, готовый идти в бой, твердо верящий в свою правоту.
Трудно представить, как могла я выдержать тогда в Малаховке такое сумасшедшее напряжение и творческое, и физическое. Я работала буквально двадцать четыре часа в сутки. За месяц и десять дней я сыграла десять ведущих ролей, среди них были и Полинька в «Доходном месте», и такие гастрольные роли, как Эрика в «Семнадцатилетних», Беата в «Бесчестье», Сильветта в «Романтиках», Сюзанна в «Царстве скуки». Сыграла даже Мелиссанду в «Принцессе Грёзе» Ростана. Эту роль мне пришлось сделать за шесть дней, выучив огромный текст в стихах Щепкиной-Куперник. И как ни странно, работая день и ночь, я не только не чувствовала никакой усталости, но, наоборот, всё время жила в состоянии радостного творческого подъема. До сих пор не понимаю, как выносила эту сумасшедшую жизнь моя няня, у которой, так же как и у меня, не было времени для сна. День и ночь сидела она за швейной машинкой, и её руки творили чудеса, превращая платья Марии Петровны в костюмы самых разнообразных стилей и эпох.
Возвращаясь мыслью к Малаховке, я всегда вспоминаю свою жизнь там как непрерывный праздник. Праздником было всё: и репетиции, на которых в пылу фантазии рождались самые необыкновенные находки, и мгновенные импровизации на спектаклях, и встречи с замечательными актерами. Незабываемым для меня спектаклем было «Доходное место», где Кукушкину играла О. О. Садовская. Впервые поняла я, что такое настоящая комедия, высокая комедия, как говорили старые театралы, по силе своего воздействия не уступающая трагедии. Ольга Осиповна не позволяла себе никакой игры на публику, не стремилась смешить, самые комические ситуации она играла очень серьёзно…
Такой же памятной была для меня встреча с О. А. Правдиным, который играл Сганареля в «Дон Жуане» Мольера. На первую репетицию я, как всегда, пришла с тетрадкой. Увидев это, Правдин кинулся ко мне и тростью выбил тетрадь из рук, разразившись громоподобным монологом о неприличии являться на сцену, не выучив роли. К счастью, тут оказался М. Ф. Ленин, который объяснил положение вещей. После репетиции Правдин смилостивился и, ласково потрепав меня по щеке, сказал, что на этот раз он меня прощает, но с условием, что завтра я буду знать роль назубок. Конечно, на следующий день я говорила текст без запинки, а после спектакля мы уже расстались друзьями.
Очень радостен был для меня и тот контакт, который быстро установился у меня с публикой.
Подготовила Татьяна Андреева, методист Музея п. Малаховка (подразделение МУК "Музейно-выставочный комплекс" г.о. Люберцы)
Продолжение следует.
Другие публикации канала: