Вроде как мемуар
Составляю маленькую книжицу о всяких знаменитостях, с которыми приходилось встречаться по делу, без дела и даже мимолётно
Это было давно, в дни, когда в Алма-Ате, благословенном городе, проходила конференция писателей стран Азии и Африки. Вот это было — да! Я тогда впервые увидел писателя с кривым ножом за поясом и его никто не боялся. Он был из Южного Йемена. Ходил гордо и никого не трогал. И ни разу не достал из-за пояса свой нож. Но не о нём речь. Ах, сколько было там всесветных знаменитостей. Я юным был тогда. Брал интервью, например, у Махмуда Дервиша, знаменитого палестинского поэта, молодого и красивого, влюблённого в свою русскую переводчицу. Бывает такое. Запомнил его стихи, которые мне кто-то перевёл: «Когда слова мои были камнем, я был страшен своим врагам. Когда же слова мои стали мёдом, мой рот облепили мухи…». Всем бы помнить эти слова.
Расула Гамзатова я тоже тогда видел и разговаривал с ним. И я его обо всём спрашивал и написал потом о том в «Вечёрке». А читателям её он написал тогда собственной рукой: «Я счастлив: не безумен и не слеп, просить судьбу мне не о чем. И все же. Пусть будет на земле дешевле хлеб, а человеческая жизнь дороже». Да что тут говорить.
И был тогда такой случай. Расула поселили в роскошной резиденции в горах. Почему-то не одного, а с известным в Индии писателем. Не стану называть его имени, да и не к месту оно.
Тогда Гамзатову исполнялся юбилей — пятьдесят лет. И он ждал награды. И его наградили — орденом Ленина. Похоже, он ждал награды повыше этой. Это станет ясно из дальнейших происшествий. Напомню только перед тем, как рассказывать дальше, бессмертные его, Гамзатова, строчки: «Кто пил вино, ушёл, кто пьёт, уйдёт, но разве тот бессмертен, кто не пьёт?». Умри, Хайям, лучше не скажешь!
Так вот, больше Гамзатова на конференции не видали. Говорили, что он обиделся на правительство и пьёт теперь в своём горном роскошном логове. И собутыльником ему стал, прежде вовсе не знавший водки и даже вина, индийский писатель и поэт. Как там было на самом деле, я сказать не могу. Меня не приглашали. Скажу только, что индийский известный писатель и поэт умер в те дни и похоронен ныне на почётной аллее главного кладбища Алма-Аты. Он, кажется, не языческой был веры.
Зато я был потом третьестепенным участником утреннего писательского похода в центральную клинику города, куда по обстоятельствам сердечного давления экстренно увезли с гор и самого Расула Гамзатова. Тут были, среди многих прочих, ленинский лауреат Михаил Дудин и соавтор Чингиза Айтматова Калтай Мухамеджанов. Они, Чингиз и Калтай, вместе написали пьесу «Восхождение на Фудзияму». Ну вот, все вошли и как-то замялись. А Расул лежит расслабленный от сердечных дел. В позе Данаи, только в халате и больничных штанах. Ногти на ногах, между прочим, как маленькие черепашки. Первый признак достатка в организме всех необходимых минералов.
Тут и подходит к нему не совсем твёрдой банкетной, после вчерашнего, походкой Калтай Мухамеджанов и, осторожно и не оскорбительно дыша в сторону, целует его в щёку. И хочет устраниться. Тогда Расул говорит ему: «Калтай, поцелуй меня ещё».
Мухамеджанов опять склоняется над ним.
А потом Расул просит — «ещё».
На пятом разе Мухамеджанов начинает смотреть на него с подозрением.
«Как ты хорошо пахнешь, Калтай», — говорит, наконец, Расул.
Тут выходит вперёд Герой труда Михаил Дудин и заканчивает краткий по повелению докторов ритуал замечательным словом, которое вполне достойно уйти в народ:
Вот и кончен сабантуй,
На душе томление.
Раньше поднимался х..,
А теперь давление.
«Ах какие грустные у тебя стихи», — глядя поверх нас, как смотрит на посетителей тигр в клетке, сказал Расул Гамзатов.