Начало
Его конь мирно стоял в стойле и жевал сухую траву, что ему положили заместо сена. Куцик, нахохленный, сидел тут же на жерди и при виде хозяина широко распахнул крылья, гаркнул на него, как ворона. Морен шикнул на него и добавил шёпотом:
— Не выдавай себя. Делай вид, что тебя здесь нет.
Молчание было ему ответом, но Морен посчитал это хорошим знаком. То и дело оглядываясь, дабы убедиться, что поблизости нет никого, кто мог бы следить за ним, он проверил седельные сумки. И нисколько не удивился, что бурдюк с водой исчез без следа.
«Нужно уезжать отсюда», — сделал он очевидный, как ему самому казалось, вывод. Жажда ощущалась уже нестерпимой, в горле всё ещё саднило после глотка отвара с серебром, телесное недомогание нервировало и раздражало. С досады хотелось застонать, но и этого он себе позволить не мог.
Достав из сумки кусок вяленого мяса, он отдал его Куцику, а сам принялся размышлять. Все его вещи здесь да при нём, он может просто отвязать коня, вывести его из стойла и уехать. Да, путь через тёмный лес в ночи непростой и опасный, но как быть со зверьём и проклятыми он хорошо знал. А вот что делать с людьми, затеявшими недоброе? Не в его правилах причинять вред людям и тем более убивать их, так что казалось разумным просто свалить отсюда подобру-поздорову.
«Но в скором времени на моём месте окажется другой путник. И что тогда будет с ним?» — эта мысль остановила, когда он уже почти решился уехать. Едва слышно выругавшись себе под нос, Морен оставил коня и окольными путями направился в сторону дома, откуда ещё доносился крик роженицы. Он хотел своими глазами увидеть, как они лишают зрения новорождённых детей.
«В выделенном мне жилище ночевать точно нельзя».
Куцик, оставленный в стойле, не послушался и увязался следом. Морен видел, как он перелетает с ветки на ветку, с конька на ставень, всё время оставаясь рядом. Музыка уж давно стихла, люди разбрелись по домам и факелы потушили, погрузив общину в ночную тьму и тишь. Лишь дым от трав ещё стелился поволокой по тропинкам меж домов. И лишь в одной избе стоял шум, причитания и уговоры, заглушаемые мученическим криком, плачем и стонами.
Морен не стал заглядывать в окна, лишь слушал. Куцик опустился на его плечо и распушил перья, будто ему всё это не нравилось. И Морен отлично понимал его.
Голос роженицы вдруг оборвался, заглушённый воплем новорождённого дитя. Пронзительный, разрывающий уши крик, знаменующий начало новой жизни. Его голодный, напуганный ор разнёсся по деревне. Женщины в доме заговорили наперебой, но Морен не мог разобрать слов. Не сразу он разобрал и что детский плач становится громче, словно приближается к нему. Он отступил за угол, не сразу вспомнив, что прятаться не имеет смысла, но выглянув, увидал, как женщина в окровавленных одеждах несёт куда-то визжащий свёрток.
«Зачем уносить его от матери, едва родившегося?» — мысль эта теперь не давала Морену покоя. Дождавшись, когда повитуха пройдёт дальше, он вышел из укрытия и последовал за ней. Больше он не таился, вспомнив, что она слепа, но следил за каждым шагом, чтобы шорох листвы под ногами не выдал его.
«Если, конечно, можно что-то услыхать за детским криком».
Женщина с ребёнком вышла за пределы деревни и направилась в лес. По мере того, как она уходила всё дальше, младенец успокаивался и вскоре перестал плакать, согревшись на руках повитухи. В чаще она держалась уже не столь уверенно: то и дело хваталась за деревья, наскоро ощупывала их пальцами и неизменно находя вырезанный в коре глаз, перечёркнутый двумя чертами. Видать, именно он указывал верный путь и лесные препятствия не были ей страшны. Хоть и осторожничала, она точно знала куда и как ступать, верно уже не раз проходила этой дорогой. Морен крался за ней, и даже Куцик вёл себя тихо, будто понимал, что нельзя выдавать их. Наконец, женщина вышла к широкой поляне и большому древу на ней. Могучий, раскидистый дуб, у корней которого их уже ждал Веслав с двумя парнями. Подле него, на возвышении из насыпи, лежал плоский камушек в тёмных, засохших пятнах — Морен не сомневался, тот обагрён кровью. Ведь вокруг лежало множество костей. Белёсые от времени, порой раздробленные и переломанные, а местами в траве и корнях виднелись человеческие черепа. Ни один, и далеко не дюжина нашли здесь свою смерть.
«Да они рехнулись!» — вспыхнуло в голове Морена, когда он разглядел, куда принесли новорождённого.
Младенца положили на заляпанный кровью камень и Веслав склонился над ним. Осторожно, по-отечески нежно он ощупал личико ребёнка. Тот снова захныкал, завозился в пелёнке, будто хотел выпутаться. Веслав улыбнулся ему, протянул руку одному из парней, щёлкнул пальцами. И тот вложил в его ладонь железную ложку. Морен терпел ровно до момента, пока Веслав не поднёс инструмент к глазкам новорождённого. С шумом вытащив меч, он вышел из укрытия. Повитуха вскрикнула, отшатнулась в ужасе, прижалась к парням, младенец залился слезами. Но Веслав остался спокоен, даже когда Морен приставил остриё меча к его груди.
— Я направил на вас меч. Объясните, что вы задумали. Почему здесь, а не в доме матери?
— А, наш гость, — протянул Веслав, ничуть не испугавшись. — Вы как раз вовремя. А я-то думал, почему мы не нашли вас в постели.
— Зачем вы меня искали?
Куцик издал громкий крик, подражая сороке, и спорхнул с его плеча. Кто-то подошёл сзади, и не успел Морен сообразить, как тяжёлый камень рухнул ему на голову. Боль ослепила, заставила пошатнуться, и деревенские парни тут же схватили его за руки. В ушах стоял гул, к горлу подступила тошнота, всё шло кругом, но Морен разобрал, словно сквозь толщу воды, голос Веслава:
— Осторожнее, дебилы! Хотите его убить?!
Кажется, Веслав кричал, но Морену казалось, что он шепчет. Сознание уплывало, и он держался за него из последних сил, но... проиграл.
Он будто то и дело просыпался и вновь проваливался в забытьё. Вот он очнулся, едва разлепил отяжелевшие веки, увидел и почувствовал, как его приволокли и прислонили спиной к дубу, и провалился в темноту вновь. Вот голова прояснилась, покачивающаяся, словно на волнах, картинка перед глазами выровнялась, и он ощутил, как руки туго связывают за спиной верёвками, а затем мир померк и веки сомкнулись вновь. Это было похоже на борьбу со сном, только сопровождаемую тошнотой и головокружением. В следующий раз из забытья его вывел младенческий крик. Морен попробовал пошевелить губами, произнести «не надо», но своего голоса так и не услышал. Темнота поборола его, утянула за собой. Сколько прошло времени, прежде чем он окончательно пришёл в себя, Морен не знал. Но солнце ещё не встало, ночь по-прежнему была темна, а Веслав так и остался подле него, дожидаться пробуждения. Все остальные деревенские ушли и ребёнка забрали. На алтаре осталась лишь кровь и пара голубых глазок.
— Очнулись? Ну наконец-то... — произнёс Веслав, и впору было поверить, что беспокойство и забота искренне звучали в его голосе. — Я уж думал, мальчики перестарались. У вас пошла кровь, но я обработал рану.
— Зачем? — хрипя и не узнавая свой голос, спросил Морен. Тошнота всё ещё одолевала его, но была уже не столь сильной.
— Помог вам? Вы должны оставаться живы. Таково правило. Не я его придумал.
— А кто тогда?
— Бог. Тот, кто оберегает и защищает нас. От зверей, нечисти... и тварей в человечьей шкуре. А взамен — сущая малость.
Он указал раскрытой ладонью на окровавленный алтарь и то немногое, что лежало на нём.
— Зачем... они ему? — с усилием, борясь с недомоганием, спросил Морен. Но в глубине души он испытал облегчение — увидав алтарь и кости вокруг, он решил, что ребёнка ходят умертвить, а не только лишь ослепить.
— То наш оберег. Нечистью становятся те, чьи глаза пылают красной злобой. В нас нет той злобы, мы не видим зла, что может толкнуть нас на нечистый путь, и избавлены от проклятья.
— Это не так... это не так работает.
— Почём вам знать? Если способ даёт плоды, отчего же не пользоваться?
— Тогда зачем вам я?.. И другие... путники.
— Одних глаз мало. Нужна ещё чья-то жизнь. Если мы хотим, чтобы ребёнок жил — должны принести взамен кого-то другого. А тут, так удачно, подвернулись вы.
«Удачно ли? Как долго Вея караулила у дороги, поджидая случайного путника? И чем вы поили роженицу, что она родила именно сегодня?» — мысли эти Морен уже не стал озвучивать, приберегая силы.
— Вижу, мальчики всё-таки перестарались, — по-отечески качая головой, произнёс Веслав. — Мне нужно идти. Иначе Он может решить, что я пришёл умирать, а не принёс жертву. Знаете, мы иногда так делаем. Если не удаётся найти кого со стороны, старики отдают свою жизнь, чтобы молодые могли прожить её за них. Но мне нужно заботиться о деревне. Прощайте, Морен. Надеюсь, хотя бы перед смертью вы прозреете и узрите суть.
И он ушёл, оставив его одного в ожидании погибели.
