1. Текст 1.
Рельсы
В некой разлинованности нотной
Нежась наподобие простынь —
Железнодорожные полотна,
Рельсовая режущая синь!
Пушкинское: сколько их, куда их
Гонит! (Миновало — не поют!)
Это уезжают-покидают,
Это остывают-отстают.
Это — остаются. Боль как нота
Высящаяся… Поверх любви
Высящаяся… Женою Лота
Насыпью застывшие столбы…
Час, когда отчаяньем как свахой
Простыни разостланы. — Твоя! —
И обезголосившая Сафо
Плачет как последняя швея.
Плач безропотности! Плач болотной
Цапли, знающей уже… Глубок
Железнодорожные полотна
Ножницами режущий гудок.
Растекись напрасною зарёю
Красное напрасное пятно!
…Молодые женщины порою
Льстятся на такое полотно.
1923.07.10.
2. Это стихотворение Марины Ивановны Цветаевой (1892.10.08 — 1941.08.31) — зарисовка железнодорожного пейзажа, зарисовка, данная вместе с ассоциациями и аллюзиями, возникающими при его созерцании.
Кто из нас не видел железной дороги! А поскольку все видели, то интерес к стихотворению может быть чисто субъективным: субъектом чтения воспринимаются авторские субъективные ассоциации с железной дорогой, несомненным объектом индустриальной жизни. В них, этих ассоциациях, и дано главное содержание и разнообразные формы его представления в этом стихотворении.
3. Давайте перечислим эти ассоциации и аллюзии, которые возникают в сознании лирической героини при виде железной дороги.
(1) «В некой разлинованности нотной...» Визуально два рельса похожи на пару линий нотного стана, а шпалы — на ноты.
(2) «Нежась наподобие простынь Железнодорожные полотна...» Переход от визуальной к семантической ассоциации: переосмысление слова «полотно». У «полотна» есть значение «ткани», «тканого полотна». В полотняном тканье каждая нить утка переплетается с каждой нитью основы, в отличие, скажем, от саржевого переплетения. Именно так, с допуском некоторой условности (шпалы не появляются поверх рельсов и рельсы не заходят под шпалы), и можно воспринимать регулярность железнодорожного полотна.
(3) «Рельсовая режущая синь...» Поскольку в сознании лирической героини идёт поток ассоциаций, не стоит удивляться противоречивости одной из них — другой. Здесь уже металлические синие рельсы, кажущиеся тонкими из-за известных пропорций длины и ширины, воспринимаются как лезвия, режущие кромки ножей.
(4) А вот и аллюзия.
Пушкинское: сколько их, куда их
Гонит! (Миновало — не поют!)
Исходник аллюзии — «Бесы» (1830) Александра Сергеевича Пушкина, именно эта строфа:
Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре…
Сколько их! куда их гонят?
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?
То есть делается поправка к пушкинскому представлению бесов: бесы поэтессы не поют. И в виде бесов предстают, вероятно, пассажиры железнодорожного вокзала, так на поэтессу воздействует суматоха отъезжающих и переезжающих после Гражданской войны в России.
(5) Действительно, непоющие бесы — пассажиры.
Это уезжают-покидают,
Это остывают-отстают.
Это — остаются…
Важно учесть, что это не просто люди, объективно видимая толпа деловито суетящихся людей. Нет, они не выпадают из потока ассоциаций, они суть бесы, ассоциированные с бесами пушкинскими, но с цветаевской поправкой.
(6) Но вот, наконец, прорывается непосредственное авторское чувство, хотя скорее это чувство лирической героини стихотворения.
Боль как нота
Высящаяся… Поверх любви
Высящаяся…
Но и здесь не чистое чувство, а сравнение с нотой. Отметим, что боль выше любви, превозмогает любовь. Привычная словесная условность «высоты звука» здесь удачно применена буквально.
(7) Пошли и библейские ассоциации…
Женою Лота
Насыпью застывшие столбы…
«Когда взошла заря, Ангелы начали торопить Лота, говоря: встань, возьми жену твою и двух дочерей твоих, которые у тебя, чтобы не погибнуть тебе за беззакония города. И как он медлил, то мужи те, по милости к нему Господней, взяли за руку его и жену его, и двух дочерей его, и вывели его и поставили его вне города.
Когда же вывели их вон, то один из них сказал: спасай душу свою; не оглядывайся назад и нигде не останавливайся в окрестности сей; спасайся на гору, чтобы тебе не погибнуть.
Но Лот сказал им: нет, Владыка! вот, раб Твой обрёл благоволение пред очами Твоими, и велика милость Твоя, которую Ты сделал со мною, что спас жизнь мою; но я не могу спасаться на гору, чтоб не застигла меня беда и мне не умереть; вот, ближе бежать в сей город, он же мал; побегу я туда, — он же мал; и сохранится жизнь моя.
И сказал ему: вот, в угодность тебе Я сделаю и это: не ниспровергну города, о котором ты говоришь; поспешай, спасайся туда, ибо Я не могу сделать дела, доколе ты не придёшь туда. Потому и назван город сей: Сигор. Солнце взошло над землёю, и Лот пришёл в Сигор.
И пролил Господь на Содом и Гоморру дождём серу и огонь от Господа с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и произрастания земли. Жена же Лотова оглянулась позади его, и стала соляным столпом.
И встал Авраам рано утром и пошёл на место, где стоял пред лицем Господа, и посмотрел к Содому и Гоморре и на всё пространство окрестности и увидел: вот, дым поднимается с земли, как дым из печи.
И было, когда Бог истреблял города окрестности сей, вспомнил Бог об Аврааме и выслал Лота из среды истребления, когда ниспровергал города, в которых жил Лот. И вышел Лот из Сигора и стал жить в горе, и с ним две дочери его, ибо он боялся жить в Сигоре. И жил в пещере, и с ним две дочери его» (Быт. 19: 15 — 30).
Столбы вдоль насыпи железной дороги — естественно, неподвижные. Но ассоциируются они с женою Лота. Стало быть и город, где расположен вокзал с суетящимися бесами-людьми, это Содом или Гоморра.
(8) Один из самых жестоких образов стихотворения.
Час, когда отчаяньем как свахой
Простыни разостланы. — Твоя!
Отчаяние ассоциируется со свахой, сосватавшей нелюбимому невестой жениху лирическую героиню и спешащую «закрепить договор сватовства» закланием девственности. Здесь любовь представлена как жертва, как смерть.
(9) А вот и последствия такой жертвы.
И обезголосившая Сафо
Плачет как последняя швея.
Это уже не лирическя героиня, точнее — не только лирическая героиня, но и сама поэтесса «обезголосившая Сафо» не поёт, а плачет. И швея, и Сафо — вновь сравнения, вновь ассоциации…
(10) А тут продолжается ассоциация плача, но она же и обрывается...
Плач безропотности! Плач болотной
Цапли, знающей уже…
Нам же вспоминается из «Собаки Баскервилей» Артура Игнейшуса Конан Дойла: «Вы когда-нибудь слышали, как кричит выпь?»
«Цапли, знающей уже...» Что знающей? Приближение смерти, судя по голосу болотной цапли.
(11) Новая — и какая роскошная! — ассоциация звука гудка на всех парах приближающегося паровоза с ножницами, взрезающими шпалы железнодорожного полотна. Полотно здесь опять и железнодорожное, и тканое. Гудок — и ножницы, и сам разрез.
Глубок
Железнодорожные полотна
Ножницами режущий гудок.
(12) Но взрезается не только железнодорожное полотно. Кто-то разрезан колёсами локомотива. И ассоциация растекшейся напрасной крови с напрасной зарёй. Этого могло бы не быть.
Растекись напрасною зарёю
Красное напрасное пятно!
(13) Да это сама лирическая героиня, сама поэтесса бросилась под поезд… Это её напрасная заря.
…Молодые женщины порою
Льстятся на такое полотно.
И тут вновь неизбежная ассоциация — ассоциация и аллюзия Анны Карениной.
4. Читаем у Льва Николаевича Толстого.
Текст 2.
«Раздался звонок, прошли какие-то молодые мужчины, уродливые, наглые и торопливые и вместе внимательные к тому впечатлению, которое они производили; прошёл и Пётр через залу в своей ливрее и штиблетах, с тупым животным лицом, и подошёл к ней, чтобы проводить её до вагона. Шумные мужчины затихли, когда она проходила мимо их по платформе, и один что-то шепнул об ней другому, разумеется что-нибудь гадкое. Она поднялась на высокую ступеньку и села одна в купе на пружинный испачканный, когда-то белый диван. Мешок, вздрогнув на пружинах, улёгся, Петр с дурацкой улыбкой приподнял у окна в знак прощания свою шляпу с галуном, наглый кондуктор захлопнул дверь и щеколду. Дама, уродливая, с турнюром (Анна мысленно раздела эту женщину и ужаснулась на её безобразие), и девочка ненатурально смеясь, пробежали внизу.
— У Катерины Андреевны, все у неё, ma tante! — прокричала девочка.
«Девочка — и та изуродована и кривляется», — подумала Анна. Чтобы не видать никого, она быстро встала и села к противоположному окну в пустом вагоне. Испачканный уродливый мужик в фуражке, из-под которой торчали спутанные волосы, прошёл мимо этого окна, нагибаясь к колёсам вагона. «Что-то знакомое в этом безобразном мужике», — подумала Анна. И, вспомнив свой сон, она, дрожа от страха, отошла к противоположной двери. Кондуктор отворял дверь, впуская мужа с женой.
— Вам выйти угодно?
Анна не ответила. Кондуктор и входившие не заметили под вуалем ужаса на её лице. Она вернулась в свой угол и села. Чета села с противоположной стороны, внимательно, но скрытно оглядывая её платье. И муж и жена казались отвратительны Анне. Муж спросил: позволит ли она курить, очевидно не для того, чтобы курить, но чтобы заговорить с нею. Получив её согласие, он заговорил с женой по-французски о том, что ему ещё менее, чем курить, нужно было говорить. Они говорили, притворяясь, глупости, только для того, чтобы она слышала. Анна ясно видела, как они надоели друг другу и как ненавидят друг друга. И нельзя было не ненавидеть таких жалких уродов.
Послышался второй звонок и вслед за ним продвиженье багажа, шум, крик и смех. Анне было так ясно, что никому нечему было радоваться, что этот смех раздражил её до боли, и ей хотелось заткнуть уши, чтобы не слыхать его. Наконец прозвенел третий звонок, раздался свисток, визг паровика: рванулась цепь, и муж перекрестился. «Интересно бы спросить у него, что он подразумевает под этим», — с злобой взглянув на него, подумала Анна. Она смотрела мимо дамы в окно на точно как будто катившихся назад людей, провожавших поезд и стоявших на платформе. Равномерно вздрагивая на стычках рельсов, вагон, в котором сидела Анна, прокатился мимо платформы, каменной стены, диска, мимо других вагонов; колёса плавнее и маслянее, с лёгким звоном зазвучали по рельсам, окно осветилось ярким вечерним солнцем, и ветерок заиграл занавеской. Анна забыла о своих соседях в вагоне и, на лёгкой качке езды вдыхая в себя свежий воздух, опять стала думать.
«Да, на чём я остановилась? На том, что я не могу придумать положения, в котором жизнь не была бы мученьем, что все мы созданы затем, чтобы мучаться, и что мы все знаем это и все придумываем средства, как бы обмануть себя. А когда видишь правду, что же делать?»
— На то дан человеку разум, чтоб избавиться от того, что его беспокоит, — сказала по-французски дама очевидно довольная своею фразой и гримасничая языком.
Эти слова как будто ответили на мысль Анны.
«Избавиться от того, что беспокоит», — повторяла Анна. И, взглянув на краснощёкого мужа и худую жену, она поняла, что болезненная жена считает себя непонятою женщиной и муж обманывает её и поддерживает в ней это мнение о себе. Анна как будто видела их историю и все закоулки их души, перенеся свет на них. Но интересного тут ничего не было, и она продолжала свою мысль.
«Да, очень беспокоит меня, и на то дан разум, чтобы избавиться; стало быть, надо избавиться. Отчего же не потушить свечу, когда смотреть больше нечего, когда гадко смотреть на всё это? Но как? Зачем этот кондуктор пробежал по жёрдочке, зачем они кричат, эти молодые люди в том вагоне? Зачем они говорят, зачем они смеются? Всё неправда, всё ложь, всё обман, всё зло!..»
Когда поезд подошёл к станции, Анна вышла в толпе других пассажиров и, как от прокажённых, сторонясь от них, остановилась на платформе, стараясь вспомнить, зачем она сюда приехала и что намерена была делать. Всё, что ей казалось возможно прежде, теперь так трудно было сообразить, особенно в шумящей толпе всех этих безобразных людей, не оставлявших её в покое. То артельщики подбегали к ней, предлагая ей свои услуги, то молодые люди, стуча каблуками по доскам платформы и громко разговаривая, оглядывали её, то встречные сторонились не в ту сторону. Вспомнив, что она хотела ехать дальше, если нет ответа, она остановила одного артельщика и спросила, нет ли тут кучера с запиской к графу Вронскому.
— Граф Вронский? От них сейчас тут были. Встречали княгиню Сорокину с дочерью. А кучер какой из себя?
В то время как она говорила с артельщиком, кучер Михайла, румяный, весёлый, в синей щегольской поддёвке и цепочке, очевидно гордый тем, что он так хорошо исполнил поручение, подошёл к ней и подал записку. Она распечатала, и сердце её сжалось ещё прежде, чем она прочла.
«Очень жалею, что записка не застала меня. Я буду в десять часов», — небрежным почерком писал Вронский.
«Так! Я этого ждала!» — сказала она себе с злою усмешкой.
— Хорошо, так поезжай домой, — тихо проговорила она, обращаясь к Михайле. Она говорила тихо, потому что быстрота биения сердца мешала ей дышать. «Нет, я не дам тебе мучать себя», — подумала она, обращаясь с угрозой не к нему, не к самой себе, а к тому, кто заставлял её мучаться, и пошла по платформе мимо станции.
Две горничные, ходившие по платформе, загнули назад головы, глядя на неё, что-то соображая вслух о её туалете: «Настоящие», — сказали они о кружеве, которое было на ней. Молодые люди не оставляли её в покое. Они опять, заглядывая ей в лицо и со смехом крича что-то ненатуральным голосом, прошли мимо. Начальник станции, проходя, спросил, едет ли она. Мальчик, продавец квасу, не спускал с неё глаз. «Боже мой, куда мне?» — всё дальше и дальше уходя по платформе, думала она. У конца она остановилась. Дамы и дети, встретившие господина в очках и громко смеявшиеся и говорившие, замолкли, оглядывая её, когда она поравнялась с ними. Она ускорила шаг и отошла от них к краю платформы. Подходил товарный поезд. Платформа затряслась, и ей показалось, что она едет опять.
И вдруг, вспомнив о раздавленном человеке в день её первой встречи с Вронским, она поняла, что ей надо делать. Быстрым, лёгким шагом спустившись по ступенькам, которые шли от водокачки к рельсам, она остановилась подле вплоть мимо её проходящего поезда. Она смотрела на низ вагонов, на винты и цепи и на высокие чугунные колёса медленно катившегося первого вагона и глазомером старалась определить середину между передними и задними колесами и ту минуту, когда середина эта будет против неё.
«Туда! — говорила она себе, глядя в тень вагона, на смешанный с углём песок, которым были засыпаны шпалы, — туда, на самую середину, и я накажу его и избавлюсь от всех и от себя».
Она хотела упасть под поравнявшийся с ней серединою первый вагон. Но красный мешочек, который она стала снимать с руки, задержал её, и было уже поздно: середина миновала её. Надо было ждать следующего вагона. Чувство, подобное тому, которое она испытывала, когда, купаясь, готовилась войти в воду, охватило её, и она перекрестилась. Привычный жест крестного знамения вызвал в душе её целый ряд девичьих и детских воспоминаний, и вдруг мрак, покрывавший для неё всё, разорвался, и жизнь предстала ей на мгновение со всеми её светлыми прошедшими радостями. Но она не спускала глаз с колёс подходящего второго вагона. И ровно в ту минуту, как середина между колесами поравнялась с нею, она откинула красный мешочек и, вжав в плечи голову, упала под вагон на руки и лёгким движением, как бы готовясь тотчас же встать, опустилась на колени. И в то же мгновение она ужаснулась тому, что делала. «Где я? Что я делаю? Зачем?» Она хотела подняться, откинуться; но что-то огромное, неумолимое толкнуло её в голову и потащило за спину. «Господи, прости мне всё!» — проговорила она, чувствуя невозможность борьбы. Мужичок, приговаривая что-то, работал над железом. И свеча, при которой она читала исполненную тревог, обманов, горя и зла книгу, вспыхнула более ярким, чем когда-нибудь, светом, осветила ей всё то, что прежде было во мраке, затрещала, стала меркнуть и навсегда потухла».
Толстой, Л. Н. Анна Каренина. Роман. В 8 частях. Части 5 — 8. — Толстой, Л. Н. Полное собрание сочинений. В 90 тт. Т. 19. М.: Государственное издательство «Художественная литература», 1935. Сс. 345 — 349.
5. Только перечитав последнюю главу седьмой части романа Л. Н. Толстого, понимаешь, сколь созвучен этот текст романа цветаевским двум строчкам:
...Молодые женщины порою
Льстятся на такое полотно.
Нетрудно заметить, что и тут вновь работает двусмысленность полотна тканого и полотна железнодорожного. Женщины внимательны к тканям...
6. О чём это стихотворение? О железной дороге, которая работает как хорошо смазанный механизм: часы прибытия, часы отбытия, заправка углём тендера и водой котла паровоза?..
Эти стихи — об отчаянии, лирическая героиня отчаялась, не видит и не знает выхода из смертельной ситуации. Но это отчаяние уже подробно осознанное, вполне принятое и потому не бьющееся в истерике, не волнующееся, не суетящееся, как эмигрирующие бесы-пассажиры. Это отчаяние наполовину уже равнодушное к судьбе отчаявшейся, не без сдерживаемого лёгкого сарказма, отмечающего на какое полотно льстятся молодые женщины…
Это отчаяние Анны. Но это и отчаяние Марины.
2024.03.20.