На заседании Клуба Улицы Правды Михаил Хазин обсудил с Каринэ Геворгян и Бритом Костенко актуальные тенденции в мире:
Михаил Хазин: Обращаю внимание, на востоке у нас Китай, у которого своя валютная зона и который к нам не полезет, потому что у него проблемы на юге этой валютной зоны, где он должен будет биться с Соединенными Штатами Америки за страны Юго-Восточной Азии, которые ему куда интереснее, чем Сибирь. Это в оптимистичном варианте.
В пессимистичном варианте там будет гражданская война, и им станет вообще не до того.
На юге у нас Индия и евразийская зона. Тут всё спокойно и всё понятно. Зона рупий – наша зона.
А вот на западных границах мы получим зону свободной охоты, где не будет власти. Точнее сказать, не будем системной власти. Это очень напоминает ту картину, которая была в средневековой Европе, когда она столкнулась с Османской Империей. По большому счету, только чудо… Ну, сначала чудо позволило остановить активность Ислама со стороны Иберийского полуострова. Кто там? Пипин…
К.Г. Забыла.
М.Х. … Короткий, да, разбил мавров в битве под Пуатье, где через несколько сот лет…
К.Г. А второй Собеский?
М.Х. А второй – это Ян Собеский. Под Веной. Потому что если бы была захвачена Вена… А Будапешт то, собственно, и был захвачен. Потому что если бы была захвачена Вена, то остановить всё это было бы невозможно.
На самом деле, был ещё один момент, когда туда подошёл Батухан. И он тоже чудом не дошёл дальше.
У меня, кстати, по этому поводу много-много лет тому назад была дискуссия со сторонниками Дугина на каком-то семинаре, которые всё пытались своими заумными словами объяснить, что такое Евразийская зона, а я им говорил: «Вы, конечно, очень умные, но ничего непонятно. А если вы хотите понять, что такое Евразийская зона, я вам объясню. Это то, где едят пельмени. Есть пельмени, Евразийская зона, нет пельменей – не Евразийская зона».
Б.К. Италия наша?
М.Х. Конечно. Северная Италия.
Б.К. Северная Италия наша?
М.Х. Да. В Южной Италии были норманны. Кстати, арабы там тоже были. Норманны же вышибли арабов.
Нужно понимать, что взаимоотношения с регионами, которые являются зоной свободной охоты, это вещь чрезвычайно сложная. Это мы очень хорошо видели на примере хуситов, которые сказали, что они сами решают, кого пускать через Баб-эль-мандерский пролив, а кого не пускать.
Сейчас там какое-то количество военных кораблей разных стран. У меня сразу же только один вопрос, – знаете, как у Михаила Щербакова в песне «Баб-эль-мандерский пролив» – а где у вас гарантия, что хлеб, который вы ели, не будет завтра вам как неоплатный долг зачтён? И где у вас гарантия, что гимн, который пели вы, не будет завтра проклят, заклеймён и запрещен? Есть гарантия, что у хуситов нет гиперзвуковых ракет?
К.Г. Нет.
М.Х. Поднимите, пожалуйста, руки, кто считает, что есть. Хотите сказать, что нет гиперзвуковых ракет?!
Есть. То есть вы на гарантии, что нет. Это замечательная специфика русского языка, где можно в одном предложении крутить хоть пять отрицаний. А потом их надо считать, чтобы не ошибиться.
К.Г. Подводные беспилотники есть.
М.Х. Подводные беспилотники есть.
То есть, иными словами… А дальше мы вспоминаем вещь, которая всем абсолютно очевидна – а если беспилотник нанесёт удар по военным базам НАТО в Европе? По американским, например. Как вы будете определять, чей это беспилотник?
К.Г. Простите, пожалуйста, скорее, по-английски в Гибралтар.
М.Х. По-английски в Гибралтар, который прилетит из Африки. А в Испании все будут говорить: «Беспилотники? Откуда у этих негров/арабов/берберов беспилотники?» Ну, как-то вот так, понимаете? У верблюдов и беспилотники есть. Так вышло. Это зона свободной охоты, там нет порядка. Никто не спасёт!
Кстати, в Соединённых Штатах Америки это уже начали понимать. То есть у них ещё сохранились остатки системы управления. Политическое управление у них уже разрушено, а административное ещё осталось. И даже военное ещё немного осталось. В Великобритании, как мы видим, уже с этим плохо.
Нам категорически необходимо сейчас принимать некие решения. Прелесть ситуации состоит в том, что эти решения должны быть приняты не на уровне президента или правительства, а на уровне тех людей, которые что-то придумывают. Так сказать, на уровне концептуалистов и, простите за ужасное слово, креативщиков.
Потому что когда нет никаких идей, то первая разумная идея, которая появляется, её все и начинают реализовывать. А потому, что ничего другого больше нет. Потом появляется вторая и третья, но кто не успел, тот опоздал.
Мне кажется, что это один из самых главных вопросов, на который сегодня нужно отвечать, потому что, что будет у нас мы более-менее себе представляем. Может быть, мы этого пока не говорим вслух, чтобы не дразнить гусей, но представление у нас более-менее есть. Я уж тут не буду забегать вперёд.