Подошёл к большому зеркалу, стоявшему в углу, видимо, с незапамятных времён. В старинной, деревянной, резной раме - пыльное стекло. Казалось, зеркало никогда не трогали, не двигали, не мыли. Пальцем провёл снизу вверх - остался след. Намочив тряпицу, протёр стекло, потом ещё и ещё, и, наконец, смог рассмотреть себя во всей красе. Да, хорош, нечего сказать - не порадовало отражение. Постарел. Укатали Сивку крутые горки. Ну, ничего, ничего... Протянул руку - ладонь прошла вглубь зеркала. Странно. Пошевелив пальцам, понял - пустота. Нарисовал рукой круг - пустота. Перешагнув низ рамы, как порог, попал в сероватую мглу. Медленно, продвигаясь почти на ощупь, шёл вперёд. В глубине посветлело.
Борис оказался внутри какого-то дома. За столом сидел он сам, его приятель и заехавший на огонёк знакомец. Виктор рассказывал, сколько намыл золота, показывал самородок. Из сидевших Бориса никто не видел, он же видел всех. Вот трое, наговорившись, стали прощаться. Гость, вышел, прихватив увесистый пакет. За окнами заработал двигатель, и машина, натужно подвывая, рванула с места. Борис видел, как забегали по дому двое: он сам и верный друг Толян. Переговариваясь, выскочили во двор...
Джип, урча, пытался продавить снег колёсами и вырваться из заноса. Догнавшие предложили зацепить и выдернуть машину назад. Виктор настороженно глянул на них: почуял - не к добру они его догнали, не к добру их помощь, но, засунув самородок в рукав, вышел из машины. Борис, глядя на всё происходящее со стороны, понимал, что сейчас здесь произойдёт страшное. Он хотел остановить этих двоих (в одном, из которых видел себя), но тщетно - всё произошло мгновенно: выстрела из-за воя пурги не слышно. Упавшего перетащили в багажник своей машины. Обшарив джип убитого приятеля, загнали его на поле. Прихватив пакет, пошли к дороге. Пурга тут же перемела след.
Заметался свет фар, выхватывая в ночи на обочинах дороги кустарники и деревья. Он снова увидел этих двоих на берегу Колымы - вытаскивали из багажника Виктора. Чертыхаясь, досадуя на тяжесть убитого, сбросили тело с плотины. На фоне ниспадающей воды - черное пятно. Борис не вмешивался из-за страха оказаться в роли трупа, хотя понимал, что вон тот, второй, что поменьше ростом, он сам.
Делёж золота происходил на той самой кухне, где они совсем недавно втроём сидели за столом, ужинали, выпивали, разговаривали. Делили добычу, взвешивая на домашних весах. Каждый боялся быть обделённым. Переругавшись из-за того, что сразу не посмотрели на месте ли самородок, замирились выпив спирта за удачу. Разойдясь по комнатам, оба не спали - боялись друг друга, боялись связавшей их крови.
Борис остался на кухне. Глядя на остатки застолья понимал, что это он, именно он только что убивал, грабил, делил золото. Но как случилось, что он сейчас лежит в той комнате, и сидит здесь на кухне?
Очнулся от криков: трое волокли по полу его подельника. Сидел тихо. Боялся быть увиденным. Хлопнула входная дверь. Рёв вездехода смешался с завыванием пурги. Осмелился выйти, когда сквозь пелену снега забрезжил рассвет. У калитки с распахнутыми дверцами стояла машина Толяна. Вернувшись в дом, увидел, как он сам быстро обшаривал комнату, где совсем недавно, боясь заснуть лежал приятель. Двойник нашёл припрятанное дружком золото, ухмыльнувшись, что не пришлось ещё раз марать руки - добыча сама пришла в них, отправился к себе домой. Всё повторялось. Всё было как тогда.
Этот сон преследовал его, выматывал, не давал отдыха. Проснувшись, подолгу лежал с открытыми глазами, сердце бешено колотилось, как будто хотело выпрыгнуть из груди.
***
Было видно - что-то мутит Борис. Не спроста сбежал из посёлка и прятался в областном городе.
Рассказывал не раз о пропаже своего дружка Толяна: надо было выговориться, оправдаться перед самим собой. Страх был. Часто не отвечал на звонки. Иногда, прочитав "брякнувшую" смс- ку хмурился и на последовавший за ней звонок:
- Скоро вернусь в посёлок. Дела у меня неотложные. А в чём дело-то хоть? Что за нужда во мне? Так я же ничего пока здесь не решил. Приеду. А как же... Нет, пока не могу. Женщина, хозяйка квартиры, приходящая два раза в неделю делать уборку, присматривалась к нему, прислушивалась к его разговорам по телефону. Был более откровенен, когда, выпив за ужином рюмку-другую водки, заводил разговор о своей нелёгкой жизни, о пропавшем друге.
Спохватившись, переводил разговор, с придыханием говоря о жене:
- О! Она мать от Бога! Как она с дочками управляется! Заботится о них. Как они её слушаются. Это надо видеть.
И посреди идиллии:
- У неё ещё двое - сын и дочь от первых двух браков. Уж почти взрослые. С её матерью живут под Нижним Новгородом в деревне. Они любят её, да и меня уважают.
- Они, что на расстоянии тебя уважают, а её любят? Почему они не с вами живут?
Не по нутру вопрос. Злобно сверкнул глазами. Смешался: не нашёлся, что сказать в ответ. Застали врасплох...
***
Картина вырисовывалась такая: "на огонёк" заглянул давний приятель Толяна - Виктор. Несколько рюмок спирта "для сугреву" развязали язык: вёз сдавать намытое золото. Песок, несколько небольших камешков и не удержался - показал самородок, похожий на голову змеи. За столом каждый подержал его в руках - золото грело ладони. Не заметить алчных взглядов невозможно. Посидев немного, Виктор, пошатываясь пошёл из-за стола. На уговоры остаться - отмахнулся. Уже в дверях, усмехнувшись, пожелал хозяевам богатства и долгих лет жизни.
Двое быстро одевшись, дождались, когда отъедет машина, выскочив на крыльцо увидели в какую сторону направился полуночный гость. Быстро сели в свою и помчались по переметённым улицам. Догнать. Забрать во что бы то ни стало. Богатство. После такого можно всю жизнь не работать и жить в своё удовольствие. Подфартило этому. Сильно. Они на пару перемыли не одну тонну магаданского песка, но что это - мелочь. Конечно, не голодали, не холодали, не бедствовали. Многое могли себе позволить, но этот куш упустить нельзя.
Нагнали быстро. Гость застрял в заносе. Увидев их у своей машины - не удивился. Понял: пришли за золотом. Знал и то, что в живых его не оставят - живой он им не простит. Приоткрыл стекло.
- Зачем пожаловали?
- Помочь?
- Сам справлюсь.
- Да, вроде как не справишься.
Засунув самородок в рукав вышел. Прижался спиной к машине.
- Ну, что ж давайте помогайте быстрее уходить на тот свет.
Шутка прозвучала угрожающе. Двое переглянулись.
- Ты что? Ну и пошутил.
Мелькнула мысль: а вдруг он ошибся и зря так подумал на своих друзей? Сколько с ними было видано-перевидано, сколько дел провёрнуто, сколько вина перепито. Зря он так о них...
Знал. Знал, ещё со времён работы в цирке, что на арене дрессировщик никогда не должен вставать спиной к хищнику, но это были давние приятели, с которыми не один пуд соли съеден... Открыл багажник, наклонился за тросом. Хлопка выстрела не слышно. Обожгло. Метель глушила звуки. Повернувшись, с недоумением глядя на друзей, медленно сполз на снег. Виктора уже не было.
Друзья, с опаской глядя друг на друга, обшарили машину, нашли свёрток. Всё получилось. Рады: не зря сдушегубствовали. Машину убитого загнали в поле. Не боялись - их следы заметёт к утру, так что не поймёшь кто тут был - человек ли, зверь ли. Труп, забросив в багажник, повезли подальше от этого места: концы надо спрятать умело, в воду. Сбросили с плотины. Всё. Управились.
Домой возвращаться не стали: не было их в эту ночь в посёлке. В городе пировали на съёмной квартире. Не просыхали неделю. Пропив деньги, решили сдать часть золота. Обескуражены - раскрыв пакет не увидели самородка. Сцепились - сначала переругивались, после в ход пошли кулаки. Подравшись, обсудили сложившуюся ситуацию: сами виноваты - надо было обшарить труп. А так что? - Неплохой, конечно, куш, но всё-таки с самородком было бы лучше. Всё. Пора возвращаться домой.
Дня через три возле ворот дома стоял джип с работающим двигателем и настежь раскрытыми дверцами. Толян исчез. Без следа. Борис всё понял. Сейчас его черёд. Не стал ждать расправы. Сбежал. Оставил семью - жену и троих дочерей. Наказал его не разыскивать и никому не давать номер телефона: всё утихнет, и он вернётся.
***
Ну, не был же он таким. Точно помнил, с каким восторгом давал клятву, вступая в ряды октябрят, пионеров, комсомольцев. И всё ещё в памяти сохранились заветы Ильича.
Когда появилась трещинка в его сознании? - Не тогда ли, когда он радостно-возбуждённый, придя домой с повязанным красным галстуком, впервые получил увесистую оплеуху от деда?
- Чито, шельмец, в пионэры записался? Щас с красным ошейником будешь ходить? Теперича к тебе и на объезжаной кобыле не подъехать? - Ты же щас пионэр.
Дед специально нажимал на букву "э" - ему казалось, что так звучит уничижительнее.
- Ты, что, дедо?! Что я такого сделал? Все хорошие ребята в пионеры идут.
- Хорошие говоришь идут? Ну-ну... И ты, значится, тоже хороший?
- Ну, связался чёрт с младенцем. Отстань от мальчонки. Чего ты к нему привязался? Чего тебе от него надоть? Хочет быть пинером - ну пусть им и будет, энтим пинером.
Не выдержала бабка. Её одну побаивался дед: скора на расправу была. Не раз, ещё по молодости, доставалось ему и ухватом, и сковородкой. А как-то в порыве гнева в её руке оказался тесак. Не на шутку тогда испугался своей бабы. С тех пор попритих, лишний раз не ввязывался в спор, не лез на рожон. Вот и сейчас что-то буркнув себе под нос, заковылял на негнущихся из-за подагры ногах к дверям. А Борька задумался: ведь и впрямь как ошейник на собаке этот галстук. Может, и прав дед? С тех пор из дома он выходил без галстука, и без него же возвращался, стыдливо повязывал-снимал у ворот, чтобы родные не видели его больше с "дьявольским треугольником". Деда он уважал, и по-своему любил: много историй рассказывал ему старик долгими зимними вечерами. Одна особенно затронула его, тогда ещё не исковерканную, не перекроенную до конца душу.
***
Это случилось не вдруг: большевики решили на совете разрушить церковь - сначала пытались её разобрать по кирпичику, но кладка раньше делалась на совесть, и, сбросив колокола, церковь взорвали. Вместе с большим колоколом сорвался и разбился на смерть один из "архитекторов революции", а потом один за одним в течение одного года погибли и все те, кто участвовал в разорении храма.
Начало злу было положено. Дальше было проще: начали раскулачивать - обирали до нитки, и выселяли на север тех, кто своим потом добывал хлеб насущный. Ранним утром, забежав домой, Иван предупредил жену, что сегодня будут раскулачивать большую семью Патрушева Степана, и, чтобы она не смела идти и смотреть на это разорение, не смела взять оттуда даже тряпки. Соседка сама пришла огородами и принесла швейную машинку:
- Пожалуйста, возьми - у тебя дети. Моим не пригодится уже, так хоть своих обшивать будешь. Помня наказ мужа, отказывалась, но соседка, поставив машинку на стол, у порога поклонилась низко в пол:
- Не обижай - прими в дар. Не хочу, чтобы моё, горбом нажитое, досталось оглоедам.
И, выскользнув в сени, ушла. Вскоре загромыхали по улице телеги с нехитрой деревенской утварью, с кроватями, столами, перинами, подушками, пух от которых ещё долго летал в воздухе, кудахтали куры, гоготали гуси, упираясь шли, привязанные к телегам, коровы: так "наживала" добро советская власть, отбирая у работящих хозяев заработанное потом.
Патрушевы разбогатели не в раз: начинали так же, как и все - с малого. Им повезло рожать сыновей, на которых в те годы давали земельный надел, повезло и в том, что хозяин не дружил с самогоном. Не повезло жить в стране, где заработанное тяжким трудом легко отнималось.
Под причитанья сердобольных баб, то и дело смахивающих слёзы, Патрушевых погрузили на две подводы и увезли неведомо куда. На одной из телег на руках матери тихонько плакал маленький ребёнок. Разбрелись по дворам соседи, гадая - кому сейчас достанется их дом? - В доме сделали контору. А подарок соседки пригодился: не за горами были тридцатые - голые и голодные годы.
Вскоре и семья Климовых сама, не дожидаясь непрошенных гостей, собравшись в одночасье, погрузила на три подводы немудрёный скарб и навсегда покинула деревню. Путь их был долог. Хотели остаться сразу же за Уралом: места были необжитые, как раз для того, чтобы схорониться. Перевалили горы. Сибирь встретила промозглой погодой, моросящим осенним дождём. Низкое серое небо лежало прямо на пиках елей. Краснели рябина с калиной: ягод много на них - быть зиме лютой. Грибы собирали прямо на обочинах дороги. Не голодали - ружьишко с собой было, а птица в этих краях не пуганая, близко подпускала. И тетерева попадались огромные да жирные. Зайца тоже добывали. Сытый край эта Сибирь. Да, вроде, как и не надо больше никуда ехать - здесь надо обживаться.
Так бы и сделали, да шебутной старший сынок на одном из привалов ввязался в драку с местными парнями и ненароком забил одного на смерть. Вот тогда-то дед и решил бежать на край земли русской: слышал, что богата была Колыма и на золото, и на рыбу, и на зверя. А там найди своё место и живи как знаешь. Путь оказался долгим и тяжёлым. Уже под Магаданом схоронили меньшого сына: простыл в одночасье, провалившись под лёд. Лечить было нечем. И пока доехали до посёлка, где был врач из ссыльных, сыну помощь уже не понадобилась.
Вот так Климовы и оказались на Колыме. Никто их не ссылал - сами себя сослали в этот суровый край каторжников. Многое здесь пришлось пережить. Немало горя хлебнули пока не напали на небольшую золотоносную жилу. Случайно наткнулись: пошли на охоту и Иван, оступившись, упал в яму. Осмотревшись, перепугался - перед ним в полуистлевшей одежде сидел скелет. На кисти - небольшой кожаный мешочек. Подоспевший на зов сын помог выбраться. В мешочке - жёлтые крупинки: золото!
Вырыв могилу тут же найденной лопатой, похоронили страдальца, и каждый год в этот день ставили по нему свечку за упокой. Молчание - золото: верна народная мудрость. Климовы каждый сезон уходили в тайгу на месяц - как будто добыть зверя, и намывали с того небольшого рудничка не только песка - попадались и камешки. В остальное же время потихоньку ковырялись неподалёку от посёлка и к тому золоту, что находили, добавляли "таёжного". Так и жили. Хорошо жили.
Беда пришла нежданно-негаданно: отец в очередной раз пошёл к скраду за добавкой - время сдавать намытое. Сын нашёл его за сараем с пробитой головой. В тайнике было пусто. С того дня всё пошло наперекосяк: слегла матушка - не вынесла выпавшего на неё горя, и вскоре умерла. Беда не приходит одна - на рудничке в следующем сезоне было намыто курам на смех - ушла удача из семейства Климовых.
***
Раскрыто окно. Ливень. Изредка сверкнёт молния, громыхнёт в далеке гром. И после каждого раската дождь, как будто получив поддержку, начинает лить с новой силой.
В детстве ему редко доставалось. Пакостить дома сильно не пакостил: разве что выхлебает в один присест крынку сливок, да стащит со стола что повкуснее. Молока не пил: бабка отправляла его ловить "лягух", держа за заднюю лапку, ополаскивала и затем запускала их в крынки с молоком, чтобы дольше не закисало. Он смотрел, как они, высунув голову на поверхность булькались в посудинах - рвота к горлу подкатывала.
А может, трещина появилась ещё раньше, когда по осени отец решил колоть здоровенного борова? Давно прошёл Покров и по деревне то тут, то там раздавался истошный визг приговорённых свиней. Старший Климов присел к столу опрокинуть рюмку-другую самогонки перед кровавой работой: не шутка ведь заколоть животину - кормил, ходил за ней, даже и разговаривал порой по пьяной лавочке, неожиданно обнаружив благодарного слушателя...
Бабка с матерью таскали воду в баню - субботний день ноне, да и праздник как вроде - свежатиной побалуются. Выскочили на огород, когда услышали визг и Борькин крик. - По заснеженным грядам зигзагами скакал боров с его пятака брызгами разлеталась кровь, оставляя на снегу капли-клюквины. За ним с тесаком в ручонке ковылял четырёхлетний Борька.
Да, наверное, тогда уже можно было понять, что вырастет из него душегубец. А потом? - Лет в пятнадцать, разбив об угол сарая бутылку, истыкал дворнягу, что верой и правдой охраняла семейное добро. Собака взвизгивала от каждого удара, но Борьку это лишь забавляло. Он смеялся и продолжал тыкать осколками в собачье тело. На лай и визг вышла мать, прикрикнув на сына, позвала домой - время обедать. Не влетело за истерзанную собаку: что ей животине сделается - заживёт небось. Псина, истекая кровью, лежала на солнцепёке и из собачьих глаз бежали слёзы. Кружились мухи, садились на открытые раны, донимая несчастное животное.
Прошло совсем немного времени, как мать, выключая из розетки телевизор, дёрнув за шнур, почувствовала. как руку щипнуло током. Осмотрев провод, увидела - надрезан ножом как раз в том месте, где берётся за него. Поняла - её смерти хотел любимый сынок. Борька, конечно же, всё отрицал. Ну, а не пойман - не вор, как говорится. Всё снова сошло с рук.
Память услужливо подкидывала эпизод за эпизодом, но ответа, что с ним произошло, как исковеркалась душа, изменилось сознание, не было. Понимал, что некого винить - сам стал таким.
Долгими зимними ночами, когда все в доме засыпали часто стоя у окна, разглядывал, что там творится в метельной темноте. Изредка, натужно воя, пробивалась машина, в свете фар - обветшалые заснеженные дома, повалившиеся заборы. Посёлок умирал. Люди, сумевшие заработать на безбедную жизнь, уезжали в тёплые края от надоевшей стужи, запредельных цен, полукриминального существования, чтобы хоть немного отогреться под южным солнцем.
Борис тоже хотел уехать. Давно хотел, но всё было не с руки. По молодости перебрав не один десяток женщин (внешне был далеко не урод, и замуж за него любая бы из них пошла) женился на орсовской бухгалтерше. Жил припеваючи: хватка у жены была и деньги зарабатывать она умела. Дефицит всегда был в цене. Сама не продавала - зачем рисковать? На Магаданском рынке был у неё человек надёжный, не болтливый. И плыли денежки не иссякающим ручейком. Да и Борис в сезон, бывало, намывал золотишка на безбедную зиму.
Из туч выглянула луна. Залила голубоватым светом посёлок, сопки. Светила мертвенно холодно. Вот так и он проживал жизнь никого не согревая, никому не помогая, даже к дочерям относился большей частью безразлично. Невозможно уснуть: лунный свет беспокоит, тревожит, поднимает всю муть из самых потайных душевных закоулков. И что это ему вдруг вспомнилась школа? Увидел своего старого учителя физики.
Сначала отмахнулся от тревожащих мыслей, но что-то заставило вспоминать всё до конца.
Было в его жизни убийство. Страшное. Подвыпивший плёлся по дороге к дому. Увидев в сумерках своего старого учителя, подошёл поздороваться. Старик мыл у колонки старенькую машинёшку. С подошедшим поздоровался по ручке, попенял за то, что тот часто прикладывается к бутылке. Борис несвязно бормотал в своё оправдание. Что занесло его на сиденье, что дёрнуло завести двигатель? - Ни тогда, ни после так и не понял. Учитель побежал в след за машиной. Нагнал угонщика быстро: машина, застряв в полукилометре от его дома, натужно рыча двигаться дальше не могла - грязь была непролазной.
Борис, выбравшись из машины с монтировкой, сначала отталкивал вцепившегося в него старика. Вскоре ему надоели и это барахтанье, и крики. Монтировка опустилась на голову учителя. Удар за ударом... Ожесточившись бил и бил по тщедушному телу. Остановился лишь тогда, когда, давно уже упавший в грязь, старик не подавал признаков жизни. Бросив тут же монтировку, выбрался на обочину, и пошагал к лесу.
В тот вечер эти двое не должны были встретиться: не должны были пересечься их дороги - Борис жил на другом конце посёлка. Судьба. Дело было не раскрыто - дождь и грязь смыли все следы.
И вот зачем сейчас всё это вспомнилось вдруг? Луна, полежав на туче, поплыла над землёй заботливо высвечивая каждое деревце, каждый кустик. Редко выдавалась такая светлая ночь. В основном - темнота такая же как у него в душе. Воет в трубе ветер. К утру дом выстынет. Не спится.
***
Тряхнул головой - наваждение. Подошёл к окну. Не видно ни зги. Разыгравшаяся с вечера пурга крутила снег, поднимая стеной, бросала наземь, свинчивала в огромные спирали, и бесновалась, и стонала, и выла. Страшно в такую ночь оказаться в пути: верная гибель.
Он успокоился здесь, в этой съёмной квартире: никто не знал о его убежище, никто его не видел днём - выходил на улицу редко и то только в магазин, когда кончались впрок закупленные продукты. Вечерами при плотно закрытом окне вытаскивал увесистый свёрток, раскрывал его, и на столе тускло светились золотые крупинки - его добыча. Хватит сейчас на всю оставшуюся жизнь. С лихвой хватит. И дочери будут обеспечены, да и внукам-правнукам достанется...
Прошло, пролетело лето. Осень, поиграв красками, уступила место лютой колымской зиме. Борис таился по-прежнему. Конечно, его искали, но прошёл почти год, так что страсти, скорее всего, поутихли. Надо, надо выбираться на материк и начинать жить по-новому - не таясь, не пугаясь каждой остановившейся рядом машины, показавшегося подозрительным лица, шороха за дверью, снов, наводящих ужас. Сказав хозяйке квартиры, приходившей делать уборку, что на следующей неделе съедет, подсобрал вещички. Да, конечно, пора - уже можно вылезать из этой норы. Его наверняка перестали искать.
Ошибся. Как всегда, по темноте выйдя из подъезда увидел неподалёку стоящую с работающим двигателем машину. Понял - за ним. Бежать поздно, да и бесполезно. Нашли здесь - рано или поздно найдут везде.
Трое вышли из машины.
- Ну, что добегался? Куда дел брата?
- Да вы что, парни?! Какого брата?
Попытался сыграть в неведение - не на тех нарвался. В лицо смотрело дуло пистолета.
- Как вопрос решать будем?
Зазаикался:
- Какой вопрос?
- Рассчитываться надо за смерть брата. За его похороны без могилы. За золото, что выгребли у него.
- Да, парни, я тут ни с какого бока.
Взведён курок.
- Ты не понял, что мы не шутим? Твой дружок кормит рыб. С той самой плотины пошёл плавать, с которой вы на пару сбросили Витюху. Перед смертью он всё рассказал. Тебе даём право выбора - кормить рыб за ним следом, или заплатить. Так сказать, восстановить справедливость и возместить моральный и материальный ущерб.
Назвали космическую стоимость выкупа его жизни. Пригрозили:
- Мы не воюем с женщинами и детьми, но можем изменить своим правилам. Всё зависит от тебя. Срок - год.
Хлопнули дверки. Смотрел в след удаляющемуся джипу. В последний раз мигнули габаритки. Всё. Передохнул. Живой. Самое главное, что живой. Злость на дружка захлестнула: зачем признался? Зачем выдал его?! Вот он бы никогда... И пресёк себя: сам испугался расправы, сбежал, оставив семью.
Купив в магазине бутылку водки, тут же на улице в один присест выглотал её прямо из горла. Не чувствовал ни горечи, ни крепости - пил как воду. Вернувшись, купил ещё две. И уже, поднявшись в квартиру, пил, цедя сквозь зубы, надеясь, что хмель наконец-то возьмёт его и он сможет забыться, пусть и коротким пьяным сном.
На утро снова достал золото. Прикинул, сколько достанется ему после расчёта с братьями знакомца-золотодобытчика: выходило - мало совсем, под самый корень выгребали у него добычу. Что делать? Бежать и скрыться навсегда? - А как жена, дети? - Может, сбрехнули эти для острастки, поди не тронут их? И проживут они без него, сгинувшего на больших земных просторах. А он ещё и женится, да и детей успеет народить. Поглаживал золотые крупинки и гадал - как быть? Да и, если он враз выложит всю названную сумму, эти сразу поймут, что пропажа их родственника его рук дело и вот тогда точно ему несдобровать - разделают как Бог черепаху, да и скинут всё с той же плотины на корм рыбам. И он решил пока никуда не дёргаться, а, спрятав своё богатство, начать намывать золотишко и платить долг.
Скооперировавшись с эвенком Митяем занялся добычей. Пока не отошла земля от зимней стужи, жгли собранные в кучу автомобильные покрышки. Оттаявшую грязь нагребали в вёдра, тащили в дом к Борису и в лотке под водяной струёй из-под крана отмывались маленькие жёлтые песчинки. Их было мало. Сдавал, добавляя немного из награбленного. И для всех становилось ясно: он никого не убивал, никого не обворовывал. Знали сельчане, что братья убитого заставили Бориса выплачивать долг. Терялись в догадках: если бы Борька сотворил то, в чём его обвиняют, так отдал бы награбленное и всё, дело с концом, а так смотри-ка мужик-то мается ни за что. Не знали, что продуманный "несчастный" Борис так отводил от себя неминуемую смерть - не простят ему смерти Витьшины братья. Не простят. А так у них хоть сомнения будут: может оговорил друга сброшенный в Колыму Толян? И Борис останется жить.
***
Весна в лес пришла с запозданием. В посёлке уже и ручьи пробежали, и лужи высохли, и почки набухли, и трава пробивается, а в чащобе только-только возле стволов снег подтаял. Свежий воздух напоён зеленью хвои, писком, радующихся теплу птиц. Наступило время и оба старателя отправились мыть золото в низовья Колымы.
Митяй, хоть и с хитринкой в глазу, но доверчивый как малый ребёнок, с любопытством слушая россказни Бориса, лишь прицокивал языком. Иногда сам баловал напарника историей-другой из своей нелёгкой полукочевой жизни. Так однажды услышал Борис легенду о хозяине тайги - медведе.
- А дело обстояло так. Пошёл охотник с сыновьями зверя из берлоги поднимать. Быстро нашли берлогу. Отпустили собак. Выскочивший медведь разом раскидал псов переломав им хребтину. А сыновей застолбил так, что встали истуканами - и ни рукой, ни ногой пошевелить не могут.
Заговорил таёжный хозяин человеческим голосом:
- Твои сыны останутся здесь стоять столбами навечно покуда ты не приведёшь сюда свою младшую красавицу-дочь и не отдашь мне её в жёны.
- Да, как же так? Помилуй, батюшко-медведь: видано ли дело, чтобы девка за медведя шла? - Ты иди покуда домой да посоветуйся с ней, а не согласится - будут твои сыны вечно столбами-сторожами у берлоги стоять.
Заплакал мужик горючими слезами, да делать нечего - поплёлся домой. Обсказал всё сродственникам.
- Что делать? Ума не приложу теперича.
- А что делать, батюшка? - Молвила младшая дочь. - Делать нечего: быть мне медвежьей женой. Надо братьев выручать. Веди меня к хозяину.
И повёл мужик своё родное дитятко в берлогу к зверю лютому. Ослобонил медведь сыновей и наказал сюда боле не наведываться.
Время много прошло. И однажды набрёл на берлогу охотник. Издаля ишо услышал человеческий говор да смех за деревьями. Подошёл поближе и видит - медведица с медвежатами играет, и по-человечьи с ними говорит. Вскинул ружьецо, да и убил дивную зверюгу, а та на последнем издыхании наказала ему бежать отсель покуда сам хозяин не возвернулся, и ишо сказала, чтоб нашёл на деревне мужика, что девку замуж за медведя отдал, и сказал, что боле нет у него дочери. Вот с той поры и повелось - освежует какой добытчик тушу, а под шкурой-то тело человечье...
Эвенк, выросший в тайге, умел не только мыть золотишко, но и рыбы в прок налавливал, солил и вялил её, добывал и таёжную дичь. Так что с едой в их маленькой артели обстояло неплохо.
Тот день, по всей вероятности, должен был стать последним в жизни Бориса. Углубившись в лес собрать хвороста для костра, услышали треск. Повернувшись, увидел, как спугнутый Митяем на него, как огромная собака, нёсся медведь. Борис закричал от ужаса: понимал, что всё - конец. Медведь одной лапой вскроет его, как консервную банку. Если бы не находчивость его верного помощника - пели бы заупокойную по погибшему старателю. Митяй, никогда не входил в лес без своего старенького карабина. И сейчас, мгновенно оценив ситуацию, скинув одним движением ружьишко, всадил в медведя заряд. По инерции зверь пронёсся ещё несколько метров и упал почти у ног прилипшего к дереву Бориса.
Освежевали медведя здесь же. Без снятой шкуры тело зверя один в один было схоже с человеческим. Лапы, желчный пузырь, мясо забрал работающий неподалёку кореец Син. Митяй ещё долго чистил шкуру, выделывал её, применяя свои тайные семейные знания.
***
Тёмные тучи клубами накатывали с востока. В кустах у палатки испуганно щёлкала какая-то птаха. Всё стихло...
Молнии разрезали, распластывали небо. Клочкастые зловещие тучи заволакивали, прятали небесную синь. Похожие на каких-то сказочных чудовищ они, казалось, дышали, ворочались, переговаривались про меж себя раскатами грома. Хлынувший ливень в один миг вымочил не успевшего добежать до палатки Бориса. Укрывшись, каждый раз вздрагивал от всплеска молний, и грохочущего грома. Всему рано или поздно приходит конец - закончилась гроза.
Борис выполз из палатки. Дождь залил тлеющие угли. Нащепав лучины, разжёг костёр, набросал хранившегося под укрытием сушняка. Лениво лизнув бересту, огонь заплясал по поленьям. Набрав воды из бьющего неподалёку ключа, закрепил на треноге чёрный от копоти чайник. Сиренево-алый закат разливался по всему небу, окрашивая всё вокруг в какой-то нереально фантастический свет. И что-то так защемило сердце, навалилась безысходность, тоска. Посидев у костра, дождался, когда закипит вода, заварил собранных впрок трав. Пил чай. Смотрел на пенные, мутные после дождя воды реки. Уносила Колыма с собой все печали и тревоги, но только не его: не было на душе желаемого покоя. Вернулся в палатку. Укрывшись с головой лоскутным одеялом, завыл тоненько-тоненько от жалости не к кому-то - к себе...
***
Дождь лучше старателя намыл мелких золотых камешков, смыв прибрежный песок в Колыму. Наткнулся на них чисто случайно. Отлежавшись в палатке, пошёл вытащить из садка, притопленного в воде, рыбу, чтобы приготовить на ужин. В отсветах заката на песке блеснул камешек. Поспешил поднять его, пока прибрежная волна не стянула его с берега. Золото! А вот ещё и ещё! Борис быстро запихивал маленькие камешки в небольшой полотняный мешочек, висевший на ремне: потом в палатке он, бережно достав их, будет ласкать в ладонях, дышать на них, разговаривать как с живыми. Ему подфартило на этот раз крепко.
То ли показалось, то ли и правда его кто-то зовёт? Прислушался: да, точно, его звал на помощь Митяй.
Пошёл на доносившийся крик. Тропа, размытая дождём, внезапно оборвалась. Цепляясь за ветки, росшего в скале кустарника, глянул вниз - на дне ущелья в нелепой, неловко вывернутой позе, лежал его напарник.
- Боря, помоги мне! Сорвался вот и поломал что-то в себе. Сам подняться не могу, да и не выбраться самому. Помоги, Боря!
Борис не стал рисковать своей жизнью, не стал звать и работающих невдалеке старателей: губа у него была точно не дура - намытое золотишко само прилипало к рукам.
- Щас, щас, Митяй, ты потерпи чуток. Я быстро за подмогой - одному мне тут ничего не сделать. И обратно возвернусь - жди.
- Не омманешь?
- Нет! Ты что?! Я щас. Я быстро. Жди.
Митяй остался лежать на дне ущелья. От боли то теряя сознание, то снова приходя в себя. В ожидании обещанной помощи не кричал - берёг силы. Сгущались сумерки. На небе засияли первые звёзды...
Борис, осторожно отойдя от края обрыва, пошёл к палатке. Сварил себе ухи из налима, добытого Митяем ещё ранним утром, испёк в углях пару небольших омульков. Сытно отужинав, посидел у костра, покурил и после спокойно заснул в палатке. Он не слышал ни медвежьего рыка, ни криков Митяя - совесть его была спокойна.
На утро осторожно пробравшись к обрыву, посмотреть, что там с бедолагой эвенком, увидел растерзанное тело недавнего приятеля. И лишь после увиденного он сообщил старателям, работающим по соседству, что пропал напарник - не вернулся с охоты. Быстро собравшийся народ, прошарив округу, нашёл Митяя. Достали изувеченное тело и не сообщая в милицию (дело явно было не криминальным, а зачем им лишние расспросы - мыли золотишко незаконно) зарыли в тайге.
Борис остался один. Его это радовало: с Митяем удача повернулась к нему лицом - намыто неплохо. Но надо бы ещё - пока сезон, пока не наступили холода и Колыму не сковал лёд. Времени на работу было меньше, чем с эвенком: тот мог и встать пораньше, и лечь попозже - к купленным запасам всегда была свежая рыба, дичь.
- Ну, ничего, ничего, потерплю чуток. Зато что впереди меня ждёт: и с навешанным долгом рассчитаюсь, да и жизнь поменяю - что-то поднадоело вечное нытьё жены. Нет, конечно же, не оставлю её с дочерьми без денег - буду отправлять на прожитьё, чтобы не бедствовали, а сам женюсь - с такими-то деньжищами можно и на королеве поди.
Рассуждая, он спокойно засыпал в своей палатке. Шло время. Много воды уносила Колыма в море. Уменьшался долг, а покой не наступал: что-то ещё после будет?
Иногда к нему в снах приходил старый эвенк. Всегда почему-то в зимней одежде: хокуе - меховой парке с капюшоном, сшитой из сероватой оленьей шкуры, в высоких, выше колена торбасах, в руке вечная трубка. Садился у костра напротив Бориса. Долго, слезящимися глазами не мигая смотрел в лицо. Покачивал головой. Грозил пальцем. Бормотал какие-то свои заклинания. И ужас сковывал так, что невозможно было убежать прочь. Не было сил. Сидел, тщетно пытаясь подняться: на плечи давил невиданной тяжести груз. В испуге начинал кричать, звать на помощь, но всё тщетно - так и застывал напротив эвенка, как пригвождённый. Пламя костра, словно набирая сил от заклинаний Митяя бесновалось, выхватывая морщинистое лицо, маленькую, в меховой одежде, фигурку, разбрызгивало с треском снопы искр.