В поисках интересной информации о ребусах, я наткнулась на письма-ребусы Л. Кэрролла, а затем и на сами письма. Они оказались удивительными. В наше время, пожалуй, такие письма вызывают некоторую оторопь и позволяют заподозрить некоторое отклонение у адресанта. Однако, что есть, то есть. В статье использованы фотографии, которые сделал сам Льюис Кэрролл.
Родился Льюис 27 января 1832 года в семье приходского священника в деревне Дарсбери, графства Чешир. У него было 7 сестёр и 3 брата. Обучением мальчика занимался отец. Льюис был левшой, однако писать левой рукой отец ему категорически запрещал. Это и привело, по мнению нынешних психологов, к заиканию.
В 12 лет его отдали в школу. После пяти лет обучения он поступил в крутой колледж при Оксфордском университете. Именно тогда обнаружились его выдающиеся математические способности. Благодаря им, он выиграл конкурс и стал читать лекции по математике в своем же колледже. И читал их почти 30 лет.
Кстати, колледж был богословским, по его окончании Льюис принял сан диакона англиканской церкви. Именно от англиканской церкви в 1867 году Кэрролл отправился в единственное в его жизни путешествие. Маршрут поездки был следующий: Лондон — Дувр — Кале — Брюссель — Кёльн — Берлин — Данциг — Кёнигсберг — Петербург — Москва — Нижний Новгород — Москва — Троице-Сергиева лавра — Петербург — Варшава — Бреслау — Дрезден — Лейпциг — Эмс — Париж — Кале — Дувр — Лондон.
Стихи и рассказы Кэрролл начал писать ещё в колледже, их даже публиковали. Именно тогда и появился его псевдоним: Льюис Кэрролл. На самом деле его звали Чарльз Лютвидж До́джсон.
В его биографии много удивительного. Но самое для меня непонятное: страсть к написанию писем девочкам, причем маленьким девочкам.
Сам он писал так
Одна из главных радостей моей — на удивление счастливой — жизни проистекает из привязанности моих маленьких друзей. Двадцать или тридцать лет тому назад я бы сказал, что десять — идеальный возраст; теперь же возраст двадцати — двадцати пяти лет кажется мне предпочтительней. Некоторым из моих дорогих девочек тридцать и более: я думаю, что пожилой человек шестидесяти двух лет имеет право всё ещё считать их детьми.
Привожу письма ниже, чтобы вы их сами прочитали, а потом давайте обсудим в комментариях.
Льюис Кэрролл
Агнес Арглз
Крайст Черч, Оксфорд 17 апреля 1868 г.
Дорогая Долли!
Ты даже не представляешь, как мне пригодился твой подарок по пути в Лондон! Может быть, ты обратила внимание на старую леди, которая сидела рядом со мной в купе? Я имею в виду старушку с крючковатыми глазами и темно-синим носом. Так вот, как только поезд тронулся, она спросила у меня (кстати сказать, ее манера говорить заронила у меня подозрение, что эта старушка — не такая уж леди):
— А что, эти три юные девы на планкформе, которые прижимали к глазам носовые платочки, действительно проливали хрустальные слезы или только притворялись?
Мне не хотелось поправлять ее даже своей правильной речью, поэтому я ответил:
— Они праливали настоящие слезы, мэм, но их слезы совсем не хрустальные!
— Молодой человек! — воскликнула пожилая леди.— Вы обижаете меня,— и принялась плакать.
Я попытался успокоить ее и сказал как можно более радостным тоном:
— Прошу вас, не лейте хрустальные слезы. Не угодно ли лучше глоточек бренди?
— Нет! — отказалась она.— Не бренди, а поэзии, дайте мне поэзии!
Тут я достал подаренную тобой книжку и дал старой леди, и она читала ее всю дорогу и только время от времени всхлипывала. Вернув мне книгу, пожилая леди сказала:
— Передайте той юной леди, которая подарила вам ее (я вижу ее зовут Долли), что поэзия — это вещь! Пусть она читает стихи и не льет хрустальные слезы!
С этими словами старая леди сошла с поезда, повторяя про себя:
— Это голос Омара!
Поэтому я и решил написать тебе и сообщить, что сказала старая леди.
Передай Эдит, что я пошлю ей ключевое слово, если ей захочется поупражняться в шифровании, но, боюсь, родителям это не очень понравится.
Как поживает Фоке?
Мой привет Лили.
Некоторые дети имеют пренеприятнейшее обыкновение вырастать и становиться большими. Надеюсь, ты не сделаешь ничего такого к нашей следующей встрече.
С наилучшими пожеланиями всему вашему семейству
любящий тебя Ч. Л. Доджсон
Крайст Черч, Оксфорд.
[5 Декабря 1864 г.].
Дорогая Мэри!
Я уже давно должен был написать тебе, чтобы передать мою благодарность за сонет. Пожалуйста, не думай, что я не писал — ещё как писал! Сотни раз. Трудность была лишь в том, чтобы направить письмо куда следует. Сначала я направлял письма с такой силой, что они пролетали далеко мимо цели — некоторые из них потом подбирали на другом конце России. На прошлой неделе мне почти удалось попасть в цель и написать на конверте «Эрлз Террас, Кенсингтон», но я перебрал с номером и поставил 12000 вместо 12. Поэтому если ты спросишь на почте письмо с № 12000, то, смею думать, они отдадут тебе его. После этого здоровье моё сильно пошатнулось и я стал направлять письма так слабо, что они едва долетали до конца комнаты. «Оно ещё лежит у окна. Самбо?» «Да, масса, оно, чуть не вылетело в окно». Ты, должно быть, думаешь, что мой слуга негр, но это не так. Просто мне так нравятся негры, что я научил его говорить на ломаном английском и дал ему имя Самбо (его настоящее имя Джон Джонс). Каждое утро я начищаю ему физиономию сапожной щёткой. Он говорит, что ему нравится говорить на ломаном английском, но не нравится ходить с черным от ваксы лицом. «Странная фантазия», — сказал я ему.
Я намереваюсь приехать в город на несколько дней перед Рождеством и зайду к вам минут этак на 5 или около того. Знают ли твои папа и мама мисс Джин Ингелоу? Мне известно, что она живёт в Кенсингтоне.
Твой любящий друг Ч. Л. Доджсон.
Джорджине Уотсон
Честнатс, Гилдфорд Дорогая Ина!
Хотя я не делаю подарков ко дню рождения, ничто не мешает мне написать ко дню рождения письмо. Я подошел было к твоей двери, чтобы поздравить тебя с днем рождения, как мне повстречалась кошка. Она приняла меня за мышку и стала гонять меня то вверх, то вниз, так что под конец я едва мог держаться на ногах. Но каким-то образом мне удалось проникнуть в дом, где мне повстречалась мышка. Она приняла меня за кошку и начала швырять мне в голову утюги, посуду и бутылки. Разумеется, я снова выбежал на улицу, где мне повстречалась лошадь. Она приняла меня за тележку, и протащила меня до Гидцхолла, но самое ужасное случилось, когда мне повстречалась тележка, которая приняла меня за лошадь. Меня впрягли в тележку, и мне пришлось везти ее мили и мили — до самого Мерроу. Поэтому, как ты понимаешь, я никак не мог попасть в ту комнату, где была ты. Мне было приятно услышать, что по случаю своего дня рождения ты прилежно учила таблицу умножения.
Я все же успел заглянуть на кухню и увидел, что праздничное угощение готовится наславу! Полное блюдо корок, костей, пилюль, катушек из-под ниток, ревеня и магнезии! «Уж теперь-то,— подумал я,— она будет счастлива!» И с довольной улыбкой я пошел дальше по своим делам.
Твой преданный друг Ч. Л. Д.
Флоренс Балфур
Крайст Черч, Оксфорд 10 февраля 1882 г.
Дорогая Берди!
Можно представить себе чувства пожилой леди, которая, дав корм своей канарейке, отправляется на прогулку, а по возвращении обнаруживает в клетке большущую живую индюшку, или старого джентльмена, который, посадив вечером на цепь небольшого терьера, утром обнаруживает разъяренного гиппопотама, бегающего на цепи у собачьей будки. Именно такие чувства обуревают меня, когда я пытаюсь вызвать в памяти то дитя, которое любило шлепать босиком по воде на побережье у Сэндауна. Я нашел восхитительную фотографию того же микрокосма, внезапно вытянувшегося в высокую молодую особу, на которую я по скромности боюсь и взглянуть даже в телескоп, вне всякого сомнения, совершенно необходимый, чтобы получить хотя бы какое-нибудь представление о том, как она улыбается, или удостовериться в том, что у нее есть брови!
Уф! Столь длинное предложение истощило всю мою энергию, и я могу из последних сил только поблагодарить тебя за 2 фотографии. Они так похожи на оригиналы! Собираешься ли ты в Сэндаун следующим летом? Вполне возможно, что мне удастся заглянуть туда дня на 2-3, но мой штаб теперь находится в Истберне. Остаюсь
преданный тебе Ч. Л. Доджсон
Генриетте и Эдвину Доджсонам, своим сестре и брату
Мой единственный ученик приступил к занятиям — я должен описать, как они проходят. Как вы знаете, чрезвычайно важно, чтобы наставник держался с достоинством и сохранял дистанцию, а ученик — был как можно более унижен.
Иначе, знаете ли, в них не будет должной скромности.
Итак, я сижу в самом дальнем конце комнаты, за дверью (закрытой) сидит служитель, за дверью на лестницу (также закрытой) — помощник служителя, на лестнице — помощник помощника служителя, а внизу, во дворе, сидит ученик.
Вопросы передаются по цепочке криком, ответы тоже, что поначалу несколько сбивает с толку, пока не привыкнешь. Занятие протекает примерно так:
Наставник: Сколько будет трижды два?
Служитель: Где растёт разрыв-трава?
Помощник служителя: Кто добудет рукава?
Помощник помощника служителя: Не длинна ли борода?
Ученик (робко): Очень длинная!
Помощник помощника служителя: Мука блинная!
Помощник служителя: Дочь невинная!
Служитель: Чушь старинная!
Наставник (обижен, но не сдаётся): Раздели сто на двенадцать!
Служитель: Сколько выручил денег купец?
Помощник служителя: Садись на коня, молодец!
Помощник помощника служителя: Рассерди-ка его, наконец!
Ученик (удивлён): Кого же?
Помощник помощника служителя: Негоже!
Помощник служителя: Себе дороже!
Служитель: Ну и рожа!
И занятие продолжается.
Такова Жизнь.
На английском это типичные ослышки. Вот, ниже этот текст на английском на картинке:
Как вам письма и фотографии?