Самое неприятное ощущение — это мыть жирную пластмассовую посуду в холодной воде. Алюминиевую, конечно, тоже очень неприятно, но у алюминиевой хотя бы есть душа.
А у пластмассовой и у вожатых — нету. Поэтому часов в шесть утра вожатые выгнали нас из коттеджей, построили мятой прямоугольной свиньёй и сказали... нет, про поход они ничего не сказали. Они сказали, что в результате внезапной техногенной катастрофы территория лагеря под угрозой и в самое ближайшее время заволочется ядовитым дымом, покроется коростой и обезлюдеет на долгие века. И нам нужно немедленно уйти от этой напасти в леса. Раствориться там в листве, стать лагерем, лечь костьми, укрепиться телом, духом и палатками.
И мы пошли, ни капли в их слова не поверив, но все-таки то и дело оглядываясь через плечо, не ползёт ли за нами по утреннему шоссе смертельная короста.
Так прошло несколько часов. После этого вожатые, видимо, решили, что отряд вышел из под прямого удара, поэтому пришло время растворяться в листве. Мы свернули с шоссе, прошли ещё сколько-то по лесу и вышли к озеру.
Примерно на этом этапе вожатые устали изображать третий уровень опасности, рассупонили лица и сказали, что мы просто пошли в поход, а техногенная катастрофа — это всё выдумка, инструмент трепетания подростковых душ. А теперь все давайте ставить палатки и готовить еду. Но сначала...
То, что смерть от коросты больше не нависала над нами, совершенно не отменяло необходимости укреплять тело и дух. А чтобы не терять времени на раздельное укрепление, вожатые предложили кросс вокруг озера. Ну, как предложили. Просто сказали всем бежать.
Добежавшие обратно в лагерь, тяжело дыша, подходили к куче палаток, чтобы выхватить из неё что-то получше.
Мне досталась какая-то старая брезентовая полутораспальная штуковина, я разложил на земле её запчасти и озадаченно посмотрел сверху. Похожее чувство посетило меня несколько позже, когда девушка в первый раз сказала мне «да». То есть я вроде как и ждал этого, но с чего начинать и как действовать — было неясно.
Изрядно помучившись, я собрал палатку на небольшом уклоне между двумя соснами. Вожатый посмотрел и спросил, расчистил ли я предварительно место от сосновых шишек. Я вздохнул, потому что, конечно, нет. Вожатый хмыкнул и посоветовал хотя бы обкопать палатку на случай, если ночью пойдет дождь. «Хорошо», — сказал я и не успел: ливень грянул немедленно и шёл ровно пять минут, вода просочилась сверху и сбоку палатки, скопилась внутри и таинственно заблестела гладью. Так потом мы и ночевали вдвоем — маленький глупый я вдоль одной стены палатки, и большая лужа вдоль другой.
А утром да. Мы сидели на корточках на берегу, вытянув руки далеко вперёд и вниз, в воду, и мыли, мыли эти несчастные миски, и тёрли их песком, и скоблили ногтём уголки. Всё это липло и оставалось между пальцами. И даже сейчас посмотришь на свои ладони, проведёшь большим пальцем по подушечкам остальных, и кажется, что двадцать пять лет-то прошло, но всё ещё немножечко склизко.
