Степан пришел с ночной. Сняв через голову пропотевшую насквозь рубашку, и сбросив брюки на пол, он ступил голыми ступнями по деревянному, крашенному в рыжий цвет полу. Прохлада пола была настолько приятной, что совсем не хотелось влезать в растоптанные по ноге тапочки. Семейные трусы необъятных размеров, в которых он остался, были его любимым домашним одеянием. В них он чувствовал себя легко и свободно.
Пройдя на мизерную кухню, в которой, как водится, двоим не разойтись, он налили в ковшик воды из под крана, положив в него несколько куриных яиц. Включив газ он перешел в комнату светелку, где завалился на скрипучую,давно прогнувшуюся под его грузным телом тахту, включив телевизор.
Через какое то время Степан снял ковшик с плиты, слив воду в раковину, тут же пустив туда холодную струю, чтобы скорлупа хорошо отделялась. Немного подождав, пока яйца остынут, он почистил их прямо в ковшике, выложив на тарелку, где щедро полил майонезом. Довольно быстро расправившись с едой, он кинул ковшик с тарелкой в мойку, и пошел на боковую.
Только прикрыв глаза он услышал звук дрели. Сверло будто проникло к нему в мозг, сделав отверстие в черепе навылет. Степан недовольно поворочался на тахте, которая истошно скрипела под ним, словно прося не мять ей бока. Звук сверла и скрип тахты слились воедино, не давая уснуть.
Он лег на спину, открыв глаза, которые тут же вперились в потолок. Внутри все бурлило, не давая вылиться наружу, от чего становилось еще хуже. Степан вскочил с тахты так, будто катапультировал. Гневно заходив по комнате туда - обратно тяжелой поступью голых ступней. Каждый свой шаг отзывался у него в голове, как удар. Босые пятки вминали доски деревянного пола, который, как живой, молил о пощаде.
Находив таким образом с километр, он лег на тахту в надежде уснуть. Закрыв глаза, он враз оказался в объятиях Морфея, захрапев, как всякий мужчина с лишним весом. Но вдруг, через тонкую стенку его разбудил плачь младенца.Тот был настолько громким и разрывающим ватную тишину многоквартирного дома, что тут же лишил его сна.
Степан накалилися и стал красен не столько от жары за окном,сколько от разрывавшей его на куски злости.
Он лег на живот, опустив себе на голову подушку, которая должна была защищать собой от непрошенных звуков. Но истеричный крик младенца, перешедший в визг, терзал его ушные раковины по прежнему. Подушка же была тяжела и горяча,потому как нашпигована пухом и пером.
Степан снова вскочил с постели, налив стакан воды, и залпом выпив его, как стопку водки. Он сел на венский стул, сжав кулаки так, что захрустели суставы.
Младенец вдруг затих, образовав тем самым сгусток тишины в квартире. До следующей ночной смены оставалось все меньше времени, поэтому Степан пошел на боковую, устав бороться со сном.
Прошло совсем немного времени, как он четко услышал звук льющейся потоком воды. Во дворе дворник, как положено, поливал в этот час из шланга раскаленный асфальт. И так как дверь на балкон была распахнута - слышимость была идеальной. Из за жары закрыть ее было никак нельзя, дабы не устроить в собственной квартире газовую камеру.
Степан в бешенстве слетел с тахты, схватив из платяного шкафа стоявшее там, притулившись к стенке, ружье.Он пулей выскочил на подвесной, открытый балкон, направив его на ничего не подозревающего дворника.
Открытый финал