На следующее утро, свалившись с кровати, на которой и одному-то тесно спать, а я спал с Юлей, я никак не мог сообразить, приснился ли мне город с зомби или все было на самом деле. Юля спала, а я вышел во двор, где делал зарядку Вадим. С минуту я любовался им, подумывая так же по выделываться под палящим солнцем (ночь, когда я шел в баню, ощущение было такое, что на дворе не лет, а зима), но передумал и пошел умываться.
Вернувшись в дом, я стал обливаться потом. Интересно, кто додумался затопить печку посреди июня? Вчера как-то было не до того, тем более я весь день промерз. Но сейчас, думая о бане и от том, что в этой бане делалось, я предпочел бы часа три полежать в снежном сугробе.
Юля проснулась, но, ленясь вставать, нежилась в постели. Я буркнул что-то вроде «доброе утро» и вновь вышел на улицу. Где стрельнул у Вадима сигарету.
А на завтрак был чай и вермишель «ты мой друг и я твой друг». После завтрака я постирал одежду и остаток дня, как придурок, проходил в полотенце. Отчего создавалось впечатление, что я нацепил женскую юбку.
Вечером, съев вермишель «я в тебя влюблен по самый бульон», я пошел в баню, где переоделся в высохшую одежду, а, выйдя во двор, еле удержал ужин там, где ему положено быть…
За решетчатой калиткой стоял человек, который таковым не являлся. Ибо со сплющенной головой он автоматически превращался в зомби.
- Чтоб тебя… - поздоровался я.
Зомби дрогнул, будто порываясь идти, но вновь замер. Не знаю почему, но мне это показалось странным.
- Ну что стоишь? Попрыгай что ли, – прикольнулся я.
Зомби, стоя на месте, начал подпрыгивать. Чувствуя, что с моей головой что-то происходит, я закрыл глаза. Потом открыл. Зомби. Как заводной. Продолжал заниматься спортом.
- Поди сюда, — говорю
Зомби подошел. Предварительно выломав калитку. Примерно столько шагов. Сколько проделал мертвец по направлению ко мне, я сделал от него, чем очень озадачил зомби, который не знал, идти ему дальше или оставаться на месте.
Не думайте, что я хочу побыстрее закончить рассказ, но далее я буду писать несколько журналистским стилем, иначе получится скучно.
Мы выдвинули теорию, что зомби – это своеобразные роботы, которые слушаются приказа любого, способного его отдать. Но, как я узнал из опыта, зомби можно отдать приказ не слушаться никого, кроме меня (я же отдал приказ). А на следующее утро зомби превратился во вполне порядочного гражданина загробного мира. А меня скрутило так, будто я всю ночь бражничал… И лишь после этого нас троих спеленали цепкие лапки страха. Только сейчас мы поняли, что ужас дошел и сюда.
Мы поняли, что происходит с ученым. Чувство безграничной власти перемешивалось с истинной болью при каждом утраченном «роботе». Стало ясно, что ученый ни под каким предлогом не прекратит опыт.
Там, где мы находились, была лишь одна больница. И если ученый чувствовал, то же, что и я, то он должен был находиться в этой больнице, где был хоть какой-никакой запас медикаментов. И наш план был предельно прост – уничтожить ученого. Уничтожить, а не убить – ибо убить можно кого угодно, но не монстра, которым стал ученый. И в которого стал превращаться я.
Мы зашли в церковь, где никого не было, и свистнули небольшой запас святой воды, искренне надеясь и молясь, что она таковой является.
Зомби. Люди, которые мертвы, но не до конца…в чем их вина? Тут были и женщины, и дети… Это не был бой. Это был (а было ли?) … Я не знаю, как выразиться. Лишь одно слово приходит на ум. Это был АРМАГЕДОН.
Святая вода была действительно святой, и я яростно кропил все направо и налево… Я не знаю, как должен чувствовать себя солдат в первом своем бою. Поначалу у меня был страх. Ту грань, что я убиваю (если можно так выразиться) не до конца мертвых, я перестал воспринимать. Попадись мне живой человек и будь у меня оружие посерьезнее святой воды (а бывает ли серьезней!), я бы с грустным равнодушием убил бы и его.
Да! Это был АРМАГЕДОН.
Кроме шипения мертвецов, когда на них попадала святая вода и когда они, дымясь, опадали на землю, да плюс наше разгоряченное дыхание не раздавалось ни звука. Даже ветер испуганно стих. Этот бой не мог быть ни за нами, ни за теми, кто даже не знал, что такое победа.
А впереди маячила амбулатория. Мы знали, что нам нужно туда, и когда дошли до нее, то не почувствовали ничего. Мы становились теми, с кем дрались.
Очень хотелось (хоть какое-то проявление чувств) ворваться в одноэтажное здание. Но мы просто вошли. Вежливо. Аж до остервенения вежливо. Вадим вдруг вскрикнул и повалился на пол. Ибо появился ученый, причем с лопатой в руках, ребром которой он ударил Вадима по ногам…
И плевать, что этим ученым оказался Колобок из КВД.
Плевать?
Да! Потому что мы посмотрели друг другу в глаза, и мы возлюбили друг друга. И мы возненавидели друг друга.
Какая-то красная пелена появилась перед глазами. Не было игры типа «раззудись плечо, размахнись рука». В ход пошли ногти и зубы. Я еще успел отметить неописуемый ужас на лице Юли и уютно прикорнувшего Вадима. На секунду в области живота возник липкий холод страха и исчез. Никогда – ни до, ни после – я больше не мог ненавидеть так, как ненавидел сейчас…
В лицо брызнула горячая кровь. Чья? Плевать чья. Главное – эта кровь живая. И за нее стоит умереть. И, о Боже, не дай сойти мне с ума…
А потом сознание поглотила тьма.
Месяц спустя.
Я сидел в кафе с Вадимом и пил кофе.
- Юля побежала за покупками, — говорю, — потом зайдет сюда.
Оба мы вздохнули, ибо оба знали, что если Юля пошла по магазинам, то это надолго.
- Что тогда произошло с ученым? – спросил я.
- Ты не помнишь?
- Нет. А спрашивать у Юли избегаю.
- Ты оторвал ему голову. И, клянусь, я думал ты начнешь пить его кровь, но ты просто вырубился.
- Ага, — покачал головой я, переваривая новость, и тут же задал мучивший меня вопрос. – Там, в КВД, мертвец не смог преодолеть линию святой воды. Почему?
Мы оба посмотрели на Юлю, входившую в кафе, и Вадим ответил:
- Видно Бог есть на свете…