В предшествующей главе мы рассмотрели боевые действия Второй японо-китайской войны в 1938 году, в частности весеннюю битву при Сюйчжоу и стратегическое наступление частей Императорской армии на Ухань. Ценой немалых потерь Японии удалось взять Трёхградье и ряд прилегающих к нему областей, однако это не привело ни к крушению боевого духа НРА, ни к фатальному подрыву обороноспособности китайцев. Изначально базировавшийся на сомнительных допущениях японский план весенне-летней кампании, хотя и принёс империи Восходящего солнца немало частных успехов, не сумел дать ей решающую победу. С опозданием на целый год военно-политическому руководству в Токио пришлось смириться с переходом так легко и непринуждённо стартовавшего летом 1937 противоборства с Поднебесной в формат затяжной борьбы на истощение. Некоторые меры были приняты уже на исходе 1938, когда вместо гипотетического очередного рывка вглубь Китая - от Ухани к Чунцину - Императорская армия во взаимодействии с силами ВМС провела несколько локальных десантных операций на китайском юго-восточном побережье, тем самым лишая Республику последних современных морских портов и обрубая этот канал взаимодействия с внешним миром. Тем не менее, по-настоящему поменяться рисунок войны должен был уже в новом, 1939 году. Прежде всего, впервые с начальной фазы Шанхайского сражения, НРА должна была обрести инициативу и возможность планомерно наносить по врагу удары там и тогда, когда сама сочтёт это нужным. Япония считала себя достаточно сильной, чтобы выдержать натиск неприятеля и обескровить его, но грядущая смена ролей не могла не вызывать беспокойства. По-настоящему непрерывной и прочной линии обороны в Китае у Императорской армии не имелось. Предполагалось, что в ряде случаев крупным войсковым группировкам придётся защищаться в условиях полуокружения или даже полной блокады вплоть до прибытия подкреплений с других, относительно спокойных участков. С учётом опыта памятной многим в командовании Центральнокитайского фронта битвы при Ваньцзялине и печальной судьбы 106-й дивизии, риски подобной тактики виделись весьма существенными.
Вот только в действительности кампания 1939 года сложилась в значительной мере не так, как она виделась руководству сторон на излёте 1938. И виной тому была политика. Большие перемены свершились как во внутренней жизни Поднебесной, так и в её международном положении. Именно они задали ту стратегическую парадигму, которая властно повлияла на замыслы и планы НРА.
Ранее автор настоящей работы уже подчёркивал то, что в наибольшей степени Китай огорошил врага и сломал японские расчёты своим неожиданно прочным единством. На фоне целого букета проблем и слабостей, оно всё равно сводило на нет ту линию, которая потенциально могла бы принести Японии наибольшие дивиденды: у Токио никак не выходило подорвать легитимность Национального правительства и его твёрдый централизованный контроль над страной. Ожидание краха Гоминьдана (или возникновения мощной альтернативы лидерству Чана Кайши внутри него) зимой 1937-1938 стало для империи Восходящего солнца, пожалуй, самой крупной и дорогостоящей ошибкой во всей её дипломатии 1930-х годов. Но вот незадолго до наступления 1939 года свершилось событие, которое позволило Токио обрести новую надежду. Совершил измену и выехал с территории Китайской Республики Ван Цзинвэй.
Мы уже довольно давно оставили эту фигуру в стороне в рамках нашего повествования. Между тем Ван Цзинвэй вовсе не желал играть вторые роли. Премьер-министр Национального правительства в 1932-1935, он полагал, что если Чан Кайши и способен править Китаем, то только в рамках дуумвирата с ним. Один доминирует в НРА, другой – в партии. Вообще Ван Цзинвэй – нетипичный для Поднебесной первой половины столетия пример именно чистого политика, не имеющего отношения к военной сфере. Да, формально ему было присвоено звание генерала особого класса, но реально с управлением войсками он не имел дела никогда. Это был мастер политической интриги. Партократ, отдалённо напоминающий немецкого Бормана, с той только разницей, что, поскольку Чан Кайши на роль фюрера не тянул, и у его лидерства отсутствовала мощная идеологическая подоплёка, Ван Цзинвэй медленно и планомерно готовил почву для того, чтобы подсидеть бывшего начальника Военной академии Вампу в рамках тихой подковёрной борьбы, благо юридически диктатор не обладал верховной властью.
Премьер министр пытался использовать собственное стремление главкома НРА ограничить роль военной касты для того, чтобы лишить его социальной опоры. Ван Цзинвэй работал с партийными и административными кадрами, продвигал своих людей, надеясь, что однажды их число достигнет критической величины. Первый раз в 1935 ему помешали самым грубым образом – на премьера было совершено покушение. После него осторожный Ван Цзинвэй, пусть и действительно тяжело раненый, всё же явно затянул своё лечение в Европе – в Поднебесную он вернулся только в январе 1937. И, что характерно, за счёт многим обязанных ему людей быстро восстановил утраченное было положение. В 1937—1938 годах он был председателем Центрального политического совета (ЦК) Гоминьдана и вице-президентом партии (а фактически её реальным главой – Чану Кайши с июля 1937 стало хватать других забот). В любом справочнике вы прочтёте, что в это время Цзинвэй вёл некую прояпонскую политику. Что это значит? Не более и не менее, как то, что он был одним из решительных сторонников мира. Почему? Причин тому было много. И, как кажется, искреннее стремление принести, наконец, Китаю покой. И, что важнее, понимание: мирная политическая повестка усиливает влияние Ван Цзинвэя, а военная – Чана Кайши. Власть стремительно консолидировалась в руках у последнего в открытых, непререкаемых формах – и тот уже мало нуждался в Гоминьдане как таковом, разве только в качестве ещё одного механизма контроля за исполнением принятых им решений.
Судя по всему, чёрная кошка пробежала между двумя лидерами Китайской Республики в период после взятия Нанкина. Ван Цзинвэй настаивал на том, чтобы первыми выйти к японцам со своими предложениями мирного урегулирования. Чан Кайши отказал. Последующие события подтвердили неправоту партийного вице-президента, а командующий НРА очень хорошо запоминал всякую фронду и неповиновение, редко кого и когда прощал. В 1938 Ван Цзинвэя начинают постепенно всё более оттирать от власти. Как, к слову, и партию в целом - гражданские органы власти в весьма широко понимаемых прифронтовых зонах подминает под себя командование организуемой под эгидой НРА самообороны. В конце концов, вероятно, Ван Цзинвэй стал просто бояться за свою жизнь, потому что иначе, будь он хоть трижды предателем, ему едва ли хватило бы решимости совершить то, что им было предпринято в декабре 1938: тайный побег из третьей столицы Республики – Чунцина. Вице-президент Гоминьдана с небольшой группой единомышленников выехал оттуда через провинцию Юньнань в направлении Французского Индокитая, чтобы в конечном счете очутиться и осесть на некоторое время в районе Ханоя.
Если считать Вторую японо-китайскую войну составным элементом Второй мировой, то предательство Ван Цзинвэя было самым крупным актом измены в рамках государств Антигитлеровской коалиции с точки зрения статуса и политического веса перебежчика. Какой-нибудь Власов и иже с ним рядом не стоят. Применительно к Советскому Союзу аналогом могло бы служить превращение в ренегата кого-нибудь из действующих членов Политбюро ЦК ВКП(б). Для стран многопартийной буржуазной демократии условно речь идёт о ранге министра. Единственной сопоставимой с Ван Цзинвэем величиной можно посчитать маршала Петэна, да и то он поначалу позиционировал свой режим как строго нейтральный, лишь вынужденно подчиняющийся действующим на правах победителей немцам в отдельных вопросах. Конечно для Китайской Республики побег бывшего премьера стал чудовищной политической катастрофой.
Вскоре после отъезда Ван Цзинвэй отправил в Чунцин телеграмму с призывом заключить мир с Японией на основе так называемой «Декларации Коноэ» от 22 декабря, где Токио были выдвинуты три базовых принципа урегулирования: добрососедство и дружба (для трёх держав, включая Маньчжурию, которую Китайская республика должна была признать), совместная оборона (читай — право японской армии размещать свои силы в стратегических точках на континенте), экономическое сотрудничество (преференции для крупного японского капитала). Было ли это следствием карьерных соображений, стремления стать ценным для захватчиков, или же искренней убеждённостью, что борьба Республики обречена на провал? Судя по всему, и то, и другое. Стоит прибавить, что Ван Цзинвэй, изначально находившийся на более левом, по сравнению с Чаном Кайши, фланге политического поля, эволюционировал в радикального антикоммуниста, так что нарастающие объёмы и значимость сотрудничества с СССР не могли его не пугать.
Для главкома НРА бегство второго человека в партии стало не просто внезапным, но шокирующим событием. В экстренном порядке 1 января 1939 на чрезвычайном пленуме ЦИК Гоминьдана в Чунцине предатель был лишен всех постов и исключен из его рядов. Но вот извлечь ренегата с французской территории оказалось практически невозможно. Для Франции выдача Ван Цзинвэя стала бы актом, явно обозначающем позицию страны в японо-китайском конфликте, чего Париж совершенно не желал. Не то чтобы там так уж боялись японцев, но лишний недруг был французам совершенно ни к чему. Тем не менее, Ван Цзинвэй отнюдь не мог чувствовать себя в безопасности в нейтральном Индокитае. В Ханое верными Национальному правительству агентами на него было совершено несколько покушений. В ходе одного из них беглец получил серьёзное ранение и выжил почти чудом.
Для Чана Кайши устранение Ван Цзинвэя на какое-то время стало задачей №1, более важной, чем фронтовые операции. И в этом имелся свой резон. Вокруг столь значимой фигуры китайской политики японцы могли, наконец, выстроить новое правительство Поднебесной, которое будет восприниматься не как кучка ничтожеств на поводке у разведки империи Восходящего солнца, но реальная альтернатива диктатору, бескомпромиссность и суровость которого устраивали далеко не всех. 8 мая 1939 Ван Цзинвэй приехал в Шанхай – иными словами, на контролируемую японцами территорию. Довольно долгое время – до самого 1940, он жил там частным образом. Судя по всему японцы настолько не доверяли этому хитрому лису и боялись, что он сумеет, обретя полномочия и подчинённую ему разветвлённую структуру управления, затеять свою игру, что предпочитали десять раз проверить и перепроверить его на лояльность. Решающий ход в итоге был сделан в январе 1940 в Циндао, где ряд бывших членов ЦИК Гоминьдана провели совещание, на котором сами разработали предложения о «воссоздании» Национального правительства в Нанкине, которое и выдали на гора японцам. Условие – во главе предприятия будет стоять Ван Цзинвэй. Санкция со стороны Токио, в конце концов была получена, и 30 марта 1940 создании такого правительства официально торжественно объявили. Его председателем, как и предполагалось, стал Ван Цзинвэй, бессменно занимавший этот пост вплоть до своей смерти от естественных причин в 1944.
Первым делом нанкинцы опубликовали декларацию с призывом к Чунцинскому правительству Чана Кайши прекратить боевые действия, объединиться с японцами для борьбы против коммунизма и признать «новый порядок в Азии». Ход был довольно тонким – отношения Гоминьдана и КПК к этому моменту по ряду причин обострились. Ниже мы ещё вернёмся к данной теме. В политическом отношении коллаборационисты Ван Цзинвэя старательно подражали многим практикам предвоенного Гоминьдана, а также полностью заимствовали его символику, что с точки зрения отечественного читателя и привычной ему системы координат может смотреться достаточно иронично. Примерно как если бы в рамках немецко-фашистской оккупации на западе СССР возникли альтернативные большевики с точно такими же красными звёздами, кумачовыми знамёнами и прочей атрибутикой. Нанкинское правительство официально именовало себя Китайской Республикой, использовало идентичный чунцинцам Чана Кайши флаг и герб. Конечно, оно мало кого могло таким способом ввести в заблуждение - даже в китайской глубинке народ в основном сознавал истинное положение вещей и распределение ролей. Но иного и не требовалось.
В первую очередь Ван Цзинвэй и японцы сотрудничали по линии восстановления нормальной экономической жизни в занятой Императорской армией части Поднебесной. Этим же стремлением объясняется та поддержка, которую коллаборационистам оказала часть шанхайских и нанкинских бизнес элит. Конечно, Япония получила большие преференции. В ноябре 1940 правительство Ван Цзинвэя подписало с японцами «Китайско-японский договор» — документ, который обоснованно сравнивают с воплотившимся в жизнь «Двадцать одним требованием». С другой стороны коллаборационисты тоже выторговали себе кое-какие значимые уступки. В 1941 японское правительство даже запретило военным властям конфисковывать имущество активно содействующих нанкинцам экономических агентов, а также приняло решение поощрять предпринимательскую деятельность лояльной китайской буржуазии.
В военном отношении режим Ван Цзинвэя занимал двойственную позицию. С одной стороны нанкинцы создали с разрешения покровителей из Императорской армии собственные вооруженные силы в апогее насчитывавшие 800 000 человек. С другой - за редчайшими исключениями они никогда не применялись непосредственно на фронте и не действовали против НРА. Не удивительно. Боеспособность формирований коллаборантов была крайне низкой. В массе своей они состояли из ранее попавших в плен или дезертировавших китайских солдат, которые, подчиняясь давлению и угрозам, или по экономическим мотивам решились продолжить службу на другой стороне, однако при первой же возможности большая доля их почти наверняка перебежала бы обратно. Прежде всего ВС Ван Цзинвэя применялись, подобно создававшимся немцами вспомогательным частям, на ниве борьбы с партизанами. При этом последних пытались подавать как простых бандитов, благо форму НРА они не носили, действовали зачастую автономно, а единого штаба руководства герильей в тылу противника Чан Кайши так никогда и не создал.
Зато соответствующей работой весьма активно занималась КПК. Выше мы уже сказали несколько слов о том, что взаимоотношения между Компартией и её партнёром по Единому фронту в 1939 году начали всё более и более омрачаться. Вот - одна из причин. Звучит парадоксально, однако именно успехи КПК в деле создания партизанских соединений очень сильно нервировали Чана Кайши. Почему? Вне всяких сомнений, диктатор рассматривал альянс с коммунистами как вынужденный и ситуативный. В перспективе (пускай пока отдалённой) после успешного отражения японской агрессии возобновление Гражданской войны виделось ему наиболее вероятным сценарием. А значит нельзя позволять КПК укрепиться сверх определённого предела. Абсорбировав Красную армию в рамках НРА в качестве 8-й армии, диктатор получил возможность лимитировать её численность, определять параметры снабжения, географическую область действия и в целом руководить ею как главнокомандующий, пусть и несколько менее свободно, чем другими подразделениями. На этом фоне партизаны были с трудом поддающейся учёту и контролю неизвестной величиной. Причём Компартию было невероятно трудно заставить передать контроль над сражающимися за линией фронта отрядами, поскольку коммунисты всегда могли сослаться на проблемы со связью и взаимодействием, необходимость сохранения своего руководства ради обеспечения целостности и активности пошедших именно за красными добровольческих групп, или просто скрывать информацию о наличии каких-то ориентирующихся на КПК сил в тылу у японцев.
К большому раздражению Чана Кайши мобилизация в герилью проходила не только под атияпонскими, но и под социальными лозунгами. Компартия воспроизводила практики времён начала 1930-х - создавала Освобождённые районы, где осуществлялся передел земли и вводились социалистические принципы хозяйственной и общественной жизни. Не меньшее озлобление у диктатора вызывало также то, что популярность КПК в Поднебесной продолжала уверенно возрастать. Прежде главком НРА мог надеяться, что с началом полномасштабной войны претендующая на политическую равнозначность его режиму вторая половина Единого фронта умалится и утратит особенное значение, став всего-лишь одной из множества составных частей обширного механизма ВС Республики. Но вместо этого как назло 8-я армия проявляла себя заметно лучше соседей и выше среднего уровня в целом. На её счету был успех при Пинсингуане - и никаких значимых поражений. Ни колебаний, ни перебежчиков. Но в то же время - гораздо меньше неоднозначных и жестоких решений, аля подрыв плотин на Хуанхэ. Широкие слои трудящихся видели в Компартии тех, кто сражается не только против Японии, но и за них - их лучшее будущее, интересы и саму жизнь. В японском тылу эта линия возобладала однозначно. К тому же вес КПК сильно подкреплялся витальной для нужд обороны Поднебесной ролью поставок из СССР. Кто знает, в какой момент Москва, опираясь на них и в целом усилившуюся КПК, попытается начать диктовать Чану Кайши требования сперва оперативно-стратегического а затем и политического толка?
При этом стремительно менялась общая обстановка в мире. Конец 1938 - начало 1939 годов стали временем, когда предгрозовой аромат, доносящийся из Европы, ощутили уже повсюду на планете. В марте 1939 мир наблюдал стремительный коллапс Чехословакии. Для Китая и Японии ситуация выглядела так: Германия, причём не одна, а с целой когортой союзников (Польша, Венгрия) явным образом нарушила только что заключенные с Англией и Францией договорённости, проглотила не только Судеты, но и вообще всю Чехию, выделила в качестве марионетки «независимую» Словакию – и никто и ничего по этому поводу не предпринял. Немного времени спустя, 23 марта 1939 по вынужденному согласию правительства Литвы, город Мемель, в котором проживало значительное количество этнических немцев, и окружающая его территория были переданы Германии. И тоже полная тишина. Попытки СССР сформировать некую коалицию против Третьего Рейха, подписать хоть какие-то юридически обязывающие документы с англичанами и французами терпят явный провал. Вывод? С точки зрения что Чунцина, что Токио он очевиден: творцы Версаля не просто целенаправленно, но демонстративно потворствуют немцам. Ту же Японию в своё время «высекли» на Вашингтонской конференции за гораздо меньшее – это при том, что японцы в отличие от Германии Первую мировую не проигрывали. Зачем это делается? Здесь тоже есть ответ. Германию подталкивают к тому, чтобы она вместе с поляками и, возможно, Прибалтикой и Финляндией, выступила тараном в войне против большевизма. Ведь Гитлер постоянно подчёркивает, что немцы должны и будут искать жизненное пространство на востоке, напирает на антикоммунизм, да и, собственно, почти напрямую дрался вместе с итальянцами против СССР в Испании. Война Германии с Советским Союзом неизбежна, она произойдёт очень скоро. Возможно – как отдельный конфликт, а может быть и как часть, первый аккорд всеобщего крестового похода против большевиков.
Так стоит ли в этих условиях Чану Кайши и его режиму тесно связывать себя с СССР?
С другой стороны сохранялся определённый шанс и на то, что война всё-таки развернётся между Третьим Рейхом и англо-французами. 6 апреля 1939 Великобритания официально предоставила военные гарантии Польше, отношения которой с Берлином стремительно и непоправимо портились. Антикоминтерновский пакт юридически союзным договором не был, но к концу 1930-х Япония уже устойчиво воспринималась как стратегический партнёр немцев. А значит Китай мог надеяться на то, что, сражаясь в Европе, коалиция «архитекторов Версаля» также примет меры для уменьшения влияния Токио в Азии. Полноценная поддержка со стороны развитых капиталистических держав была тем, о чём главком НРА давно мечтал. Как минимум она создала бы диктатору новое пространство для манёвра, которого он почти совершенно лишился после лета 1937. Исходя из этого, а также выявляя скрытых сторонников Ван Цзинвэя и укрепляя всё-таки сильно истощённую битвой за Ухань армию, Чан Кайши принял решение придерживаться в первом полугодии 1939 выжидательной линии.
Одно крупное сражение на японо-китайском фронте в течение весны всё же состоялось. Но бои за Наньчан являлись проявлением оперативной инерции прежних операций Императорской армии, направленных на захват Трехградья Ухань. Японцам после досадных неудач к югу от Янцзы требовалось как-то да реабилитироваться и обеспечить безопасность своего левого фланга. Нанесенный 17 марта 1939 удар считался японцами упреждающим. Теоретически китайская сторона действительно сосредоточила в районе Наньчана крупную группировку - суммарно 52 дивизии, хотя, конечно, неполного и ослабленного состава, а всего примерно 200 000 штыков. Только на практике атаковать она отнюдь не собиралась. Жестокие схватки, в которые мало помалу оказалась вовлечена значительная часть Центральнокитайской армии империи Восходящего солнца, завершились к 9 мая 1939, когда, наступая с двух сторон, активно используя авиацию, артиллерию и газы, японцы окончательно закрепили за собой взятый ещё 27 марта город, отразив контрвыпады НРА. На оперативном уровне устойчивость положения Императорской армии в макрорегионе Ухани несколько возросла. Стратегически же не изменилось практически ничего. Азия ждала, когда и в какой форме произойдёт взрыв в Европе.
Японские военно-политические элиты рассматривали намечающийся конфликт как ценнейший исторический шанс. Во-первых, советско-германская война (в скорое и неминуемое начало которой в Токио очень верили) в любом случае положит конец поставкам оружия из СССР в Китай, что архиважно для дальнейшего удушения Поднебесной. Во-вторых, исчезнет военная угроза Маньчжурии, нависающая над ней с севера – и угроза тылам сражающихся в Китае армий в целом. Наконец, если советы потерпят поражение, то возможно реанимировать идеи 1918-1919 годов, занять Приморье, а то и Сибирь! От перспектив просто дух захватывало. А вклад в общую борьбу непременно будет засчитан другими державами-победительницами, которые окончательно отдадут все китайские дела в заботливые японские руки. Русских ресурсов хватит на любую войну на истощение, да и безотносительно неё это залог успешного развития Империи на многие годы вперёд!
Примерно так, судя по всему, мыслили в руководстве Квантунской армии, да и всех сухопутных сил Императорской армии в целом в конце весны 1939. Согласитесь, довольно правдоподобная картина – и какая блистательная, до чего заманчивая будущность! Не удивительно, что подобные образы провоцируют японцев немедленно начать организовывать… да хоть что-нибудь! Любую провокацию, которую можно будет или сразу развить в наступление на СССР, если война разразиться быстро, или использовать как генеральную репетицию, большую разведку боем. При этом хорошо бы ещё сразу улучшить свои позиции, уменьшить размер доступного русским оперативного предполья. И вот появляется Монголия. Если напрямую отщипнуть кусок территории от Советского Союза ещё до большой схватки будет проблематично, то вот обрушить коммунистическое правительство союзника Москвы вполне реально. Тем паче уже существует прояпонское марионеточное монгольское государство Мэнцзян, которое с удовольствием проглотит красного соседа. С монгольской территории можно будет дотянуться и до Синцзяньского коридора поставок в Китай, и наносить удары в Прибайкалье, на Читу, где старожилы ещё помнили пребывание японского гарнизона, чтобы, перерезав там Транссиб, оставить без снабжения все сконцентрированные восточнее советские дивизии и армии…
Так возникают контуры будущего Халхин-Гола.
Конкретно же события развивались следующим образом. Ещё 16 января 1939 в районе высоты Номон-Хан-Бурд-Обо группа из 5 японских солдат с расстояния около 500 метров обстреляла наряд из четырёх пограничников МНР. Далее после марта 1939 и европейских новостей этого месяца провокации начинают усиливаться. Ночью 8 мая группа японцев численностью до взвода с ручным пулемётом попыталась скрытно занять принадлежавший МНР островок посредине реки Халхин-Гол, но после короткой перестрелки с пограничниками МНР отступила, потеряв 3 солдат убитыми и одного пленным (Такадзаки Итиро из разведотряда 23-й пехотной дивизии). 11 мая отряд японской кавалерии численностью до 300 человек с несколькими пулемётами продвинулся на 15 км вглубь территории МНР и атаковал монгольскую пограничную заставу на высоте Номон-Хан-Бурд-Обо. С подходом к границе подкрепления японцы были оттеснены на исходный рубеж. Это событие условно считается началом полномасштабного вооруженного конфликта. 14 мая разведотряд 23-й японской пехотной дивизии - 300 всадников при поддержке звена из пяти лёгких пикирующих бомбардировщиков - атаковал 7-ю пограничную заставу МНР и занял высоту Дунгур-Обо. 15 мая к занятой высоте японцами были переброшены до 30 грузовиков с двумя ротами пехоты, 7 бронемашин и 1 танк.
Ещё 12 марта 1936 между СССР и МНР был подписан «Протокол о взаимопомощи». С 1937 года в соответствии с ним на территории Монголии были развёрнуты части Красной Армии в виде 57-го Особого корпуса, которым последовательно командовали комдивы И.С. Конев и Н.В. Фекленко. Реально, конечно, этот «корпус» недотягивал по своей боевой мощи и до полнокровной дивизии: к маю 1939 его численность составляла 5544 человек, в том числе 523 командира и 996 младших командиров. Нетрудно заметить по соотношению офицерского состава к рядовому, что корпус был скорее каркасом, на который при необходимости могли быть нанизаны дополнительные силы.
Утром 17 мая командир 57-го особого стрелкового корпуса комдив Н.В. Фекленко послал к Халхин-Голу группу советских войск в составе трёх мотострелковых рот, сапёрной роты и артиллерийской батареи РККА. Одновременно туда же был направлен дивизион бронемашин МНР. 22 мая советские войска перешли реку Халхин-Гол и отбросили японцев к границе. В основном этого удалось добиться за счёт превосходства в бронетехнике и общей лини японского командования пока что к решительным действиям не переходить. В период с 22 по 28 мая в районе конфликта происходит концентрация сил той и другой сторон. В составе советско-монгольских войск было 668 штыков, 260 сабель, 58 пулемётов, 20 орудий и 39 бронемашин. Японские силы под командованием полковника Ямагата составляли 1680 штыков, 900 сабель, 75 пулемётов, 18 орудий, 6-8 бронемашин и 1 танк. Это уже очень много для простой пострелушки пограничников на практически недемаркированной зоне соприкосновения МНР и Маньчжоу-Го, но явно недостаточно для решения задачи, которую перед собой поставили японцы. Первый раунд был сыгран – до конца июня теперь в районе реки Халхин-Гол будут иметь место только спорадические обстрелы.
Но это на земле. Иная картина – в воздухе. В противовес Хасанским боям, на сей раз японцы не просто решили масштабно задействовать авиацию, но доказать, что способны в схватке с ВВС РККА добиваться господства в воздухе. В бой пошли пилоты, прошедшие через месяцы боёв в Китае – благо там, как мы помним, обстановка это позволяла. Напористость, опыт и имевшееся на начальном этапе численное превосходство сделали своё дело - за два дня боёв 22-24 мая 1939 советский истребительный авиаполк потерял 15 машин, в то время как японская сторона — всего одну. Объективно в период до начала июня ВВС Императорской армии удалось вывести из строя основную часть сил своего воздушного противника.
Реакция Москвы была немедленной и жесткой. Опыту решили противопоставить опыт - 29 мая из Москвы в район боевых действий вылетела группа лётчиков-асов во главе с заместителем начальника ВВС РККА Я.В. Смушкевичем. 17 из них были героями Советского Союза, многие имели боевой опыт войны в Испании или том же Китае. Причём испанские бои, в которых вполне можно было встретиться и с бойцами легиона Кондор на каком-нибудь Ме-109 ранних версий, конечно, были гораздо более серьёзной школой, чем та, которую могли получить японцы в противоборстве с ВВС НРА. Дополнительно для укрепления противовоздушной обороны в Забайкальский военный округ были направлены два дивизиона 191-го зенитно-артиллерийского полка.
Всем известно, что именно в боях под Халхин-Голом взошла звезда Жукова. Действительно, он сыграл выдающуюся роль в итоговом разгроме японцев, но не стоит забывать и о других проявивших себя офицерах. В начале июня Фекленко был отозван в Москву, а на его место по предложению начальника оперативного отделения Генерального штаба М.В. Захарова был назначен Жуков. Начальником штаба корпуса при нём стал прибывший вместе с Жуковым комбриг М.А. Богданов. И именно ему принадлежит план, который в основном командование 59-го корпуса реализовывало в дальнейшем на протяжении июля месяца: ведение активной обороны на плацдарме за Халхин-Голом и подготовка сильного контрудара по противостоящей группировке японской Квантунской армии. Помимо Богданова, помощником Жукова по командованию монгольской кавалерией стал корпусной комиссар Жамьянгийн Лхагвасурэн, очень почитаемый в Монголии вплоть до наших дней – в 2012 на государственном уровне отмечалось его столетие.
К району боевых действий стали стягиваться необходимые силы, но процесс этот просто не мог быть быстрым: войска подвозились по Транссибирской железнодорожной магистрали к Улан-Удэ, а далее по территории Монголии они следовали походным порядком на 1300—1400 километров – иных вариантов просто не было. У японцев с точки зрения инфраструктуры возможности по подвозу новых сил были выше – спасибо контролю над КВЖД. Но вот самих этих сил, особенно вооружений, объективно было меньше, нежели у достигшего впечатляющих успехов в деле военного строительства Советского Союза.
Вообще для СССР Халхин-Гол стал проверкой, в какой мере выучены уроки Хасана. Оказалось – усвоены вполне. В существенно худших во многих отношениях условиях командиры 59-го корпуса – новое поколение военной элиты Страны Советов, проявили себя гораздо лучше, нежели Блюхер в 1938. Решения Жукова и Богданова не блистали гением – они просто были продуманными и в целом верными. Советские полководцы чётко поняли, что для успеха необходимо: первое – выдержать то время, которое требуется для концентрации сил, второе – связать боем японскую группировку, уменьшить её маневренные возможности, третье – используя своё материально-техническое преимущество, разгромить подвижными силами фланги противника и окружить его. Примерно так всё и было проделано. Не без трудностей и рискованных моментов, «на тоненького», но вполне успешно.
Пожалуй, наиболее упорными и неопределёнными с точки зрения возможного исхода были бои в небе. После паузы в 10-х числах июня воздушные сражения возобновились с новой силой с 20 числа. В столкновениях 22, 24 и 26 июня японцы потеряли более 50 самолётов. А ранним утром 27 июня напротив уже японской авиации удалось нанести внезапный удар по советским аэродромам, что привело к уничтожению 19 машин (японцы при этом потеряли 2 бомбардировщика и 3 истребителя).
Вообще вопрос о потерях на Халхин-Голе весьма спорный. Особенно японских. Данные советской стороны явно завышены, но и собственно японским сведениям доверять нужно с осторожностью. Во-первых, они вовсе не учитывают вспомогательные части армии Маньчжоу-Го. Во-вторых, они в принципе занижались – и, судя по всему, сознательно, в докладах и сводках, подаваемых наверх, чтобы избежать политически губительной для армейской фракции новой потери лица. В итоге мы имеем по части, скажем, уничтоженных самолётов Императорской армии разброс от 660 по советским и до 162 – по японским данным. Реальность где-то посередине. Вероятно – в районе 250 машин. К слову, эта цифра вполне сопоставима, скажем, с потерями люфтваффе в ходе Польской кампании – 285 самолётов всех типов. ВВС РККА лишились 207 машин. В целом именно авиация по итогам боёв вызвала в Москве наибольшую тревогу – Халхин-Гол дополнительно подстегнул разработку в СССР самолётов следующего поколения, так как даже новейшие И-16 10-й серии уже не имели решающего преимущества над японцами на их Ki-27.
К концу июня штабом Квантунской армии был разработан план новой пограничной операции под наименованием «Второй период Номонханского инцидента». В общих чертах он был идентичен майской операции японских войск, но на этот раз помимо задачи окружения и уничтожения советских сил на восточном берегу реки перед соединениями Императорской армии ставилась задача форсировать Халхин-Гол и прорвать оборону РККА на данном участке фронта в оперативном масштабе. Попыткой реализации этого плана явилось Баин-Цаганское сражение. Наконец, с прелюдиями было покончено – решительные схватки не только в небесах, но и на земле, начались!
2 июля 1939 японская сковывающая группировка на восточном берегу перешла в наступление. В ночь со 2-го на 3 июля ударная группа — войска генерал-майора Кобаяси — форсировали реку Халхин-Гол и после ожесточённого боя захватили на её западном берегу гору Баин-Цаган, находящуюся ни много ни мало в 40 километрах от маньчжурской границы. Сразу же после этого японцы сосредоточили здесь свои главные силы и стали чрезвычайно интенсивно строить фортификационные сооружения и возводить эшелонированную оборону. В дальнейшем планировалось, опираясь на господствовавшую над местностью гору Баин-Цаган, ударить в тыл оборонявшихся на восточном берегу реки Халхин-Гол советских войск, отрезать и уничтожить их. На восточном берегу Халхин-Гола также начались ожесточённые бои. Японцы, наступая силами двух пехотных и двух танковых полков (130 танков) против 1500 красноармейцев и двух монгольских кавалерийских дивизий численностью в 3 500 конников, первоначально добились успеха.
Кризис грозил усугубиться и обратиться уже в полноценный разгром. Но тут…
Ввод Жуковым в бой едва не с колёс подвижного резерва в виде 11-й танковой бригады комбрига М.П. Яковлева (до 150 танков Т-37А, БТ-5, БТ-7 и ОТ-26) и 8-го монгольского бронедивизиона, оснащённого бронеавтомобилями БА-6 – вероятно самый знаменитый эпизод сражений на Халхин-Голе. Его отражения можно видеть даже в кино. Вскоре их поддержала 7-я мотоброневая бригада (154 бронемашины БА-6, БА-10, ФАИ). Известно, на какой риск пошёл Георгий Константинович, действуя вопреки требованиям как боевого устава, так и командующего 1-й Отдельной краснознамённой армии Штерна, который прибыл к месту событий в качестве координатора уже сражающихся и пребывающих в район сражения частей. Известно, что на него писали соответствующую бумагу в Москву особисты. И известно, что шаг, предпринятый Жуковым, оказался верным и спас части РККА на восточном берегу от разгрома. Вокруг горы Баин-Цаган развернулись ожесточённые бои. С обеих сторон в них участвовало до 400 танков и бронемашин, более 800 артиллерийских орудий и сотни самолётов. Советские артиллеристы вели огонь по противнику прямой наводкой, а в небе над горой в отдельные моменты находилось до 300 самолётов с обеих сторон. В итоге первоначальный японский план рухнул.
Для нас же особенно важно то, что в связи с этим решили делать в штабе Квантунской армии и почему. Август 1939 готовил для Империи Восходящего солнца два страшных удара. Но перед тем, как говорить о них, стоит дать ряд небольших ремарок.
Во-первых, если о командующих со стороны РККА и мною было отдельно сказано, и в целом отечественному читателю известно немало (конечно, в первую очередь о Г.К. Жукове), то вот командование со стороны Империи Восходящего солнца пока осталось непредставленным. Равно как не был полноценно обозначен и наряд сил японцев. Соответственно стоит поговорить об этом более подробно, тем более, что тут есть целый ряд довольно любопытных моментов.
Итак, основная масса справочников в качестве главнокомандующего частей Императорской армии, задействованных в боях у Халхин-Гола, называет генерала Мититаро Комацубара. Биография его довольно любопытна, так как неплохо проливает свет на то, в каком качестве задумывался Японией новый масштабный инцидент с участием сил РККА, каким целям он в первую очередь служил. Итак, Мититаро Комацубара в последний раз участвовал в крупной операции, причём не в качестве полководца, в просто, так сказать, одного из, ещё во время осады Циндао! Зато в качестве руководителя разведывательных структур Комацубара работал долго и плодотворно. Причём с прицелом именно на российско-советское, северное направление. Итак, в ноябре 1905 наш герой заканчивает военную академию, а уже в 1909—1910 служит в должности помощника военного атташе в России, где, к слову, выучивается свободно говорить по-русски. После промежутка, связанного с Первой Мировой, в 1919 назначен на советскую ветвь 4-й секции (Военная разведка в Европе и Америке) 2-го бюро Генерального штаба армии. В 1926—1927 работает инструктором в Имперском военном колледже как специалист по Красной Армии. В 1927—1929 военный атташе в Москве. После возвращения в Японию, в 1930 году непродолжительное время командует 57-м пехотным полком. Затем – снова знакомая стезя. В 1932 полковник Комацубара возглавил Харбинское управление контрразведки (японская военная миссия) в новосозданном Маньчжоу-Го. В августе 1934 за успешную деятельность на посту ему было присвоено звание генерал-майора. Далее карьера как будто сугубо военно-командная. В 1934 году Комацубара вернулся в Японию, где вступил в командование 8-й пехотной бригадой. Но дальше наш герой, пусть и не будучи формально контрразведчиком, попадает на весьма интересный пост: в 1936—1937 Комацубара командовал 1-й бригадой Императорской гвардии. В том числе – во время попытки военного путча – и продемонстрировал лояльность императору и правительству. Повышен до генерал-лейтенанта в ноябре 1937 года. В 1937—1938 командующий 2-м отдельным гарнизоном. Это тоже в самом центре Японии. Ну а в 1939 получает под начало 23-ю пехотную дивизию Квантунской армии, дислоцированную близ Хайлара в Маньчжоу-го. В этом качестве он и встретился в качестве оппонента с Жуковым и 59-м корпусом.
Сразу возникает ощущение, что Комацубара был нужен не столько как военный специалист, сколько как человек, во-первых хорошо знающий русско-советских визави, а во-вторых продемонстрировавший свою лояльность и готовность подчиняться высшей власти, а не следовать в фарватере военной касты и тайных офицерских организаций (которые процветали в Квантунской армии). Фактически, бывшего контрразведчика поставили на передовую чтобы он, прежде всего, сам понял, когда необходимо будет остановиться, чтобы разведка боем не переросла в полномасштабную войну, в которую Япония решительно не желала ввязываться до начала прогнозируемого Советско-германского конфликта. И, что не менее важно, поняв, что момент настал, имел бы достаточную волю и решимость продавить прекращение огня и деэскалацию, когда за его спиной будут влиятельные люди в высоких званиях, которые будут настаивать на прямо обратном.
В этом смысле очень наглядно и любопытно будет перейти к вопросу о наряде сил. К августу 1939 суммарная численность частей Императорской армии на фронте у Халхин-Гола по самым скромным оценкам составляла 50 000 человек, а скорее 70-75 тысяч. Это ну никак не дивизия. Даже не японская дореформенная – четырёхполковая и со средствами усиления. Тогда как и в каком качестве командир 23-й мог отдавать приказы всей этой массе? Ответ – никак и ни в каком! Все эти силы, его дивизия – в том числе, подчинялись штабу Квантунской армии. А командиром последней был уже упоминавшийся генерал Кэнкити Уэда, отличавшийся, помимо прочего, ярко выраженным и очень давним (с 1919) антисоветизмом, убеждённый сторонник северного пути экспансии Японии. Он же – японский посол в Маньчжоу-Го, а де факто что-то вроде лорда протектора в этом марионеточном государстве, диктовавший там свою непреклонную волю Пу И и всем остальным. В общем, по видимому, картина была следующей: в Токио и в Харбине очень по-разному смотрели на задачи, которые стоят перед войсками в ходе наступления. Если для одних дело должно по своим масштабам было приближаться к Хасанским боям, хотя и с рядом особенностей (в частности – попыткой массированного применения техники), то другие рассчитывали на развёртывание полноценного наступления вглубь территории МНР, а то и СССР.
План, естественно, разрабатывался главным образом Уэдой – и по статусу, и по навыку он подходил для этого гораздо лучше, чем Комацубара. Тот же на месте должен был проследить, что всё не заходит слишком далеко. И… не справился со своей задачей. Это случилось именно в августе 1939 – одном из самых важных для будущего Японии месяцев. После бронированного контрудара Жукова в начале июля и до 25-26 числа бои на земле принимают спорадический характер – в основном жаркая схватка происходит в небесах над Монголией. И, в общем то, на этом бы всё и должно было кончиться. Главная цель провокации с точки зрения Токио оказалась достигнута. Стали ясны возможности СССР по переброске войск (как их темпам, так и масштабу) на угрожаемый участок на Дальнем Востоке. Вскрыто улучшившееся положение дел в высшем и среднем комсоставе РККА. Подмечены важные оперативно-тактические приёмы – в частности массированные удары бронетехники, нередко, впрочем, без прикрытия и при слабом взаимодействии с другими родами войск. Наконец, японцы целенаправленно и масштабно обкатали в боях с потенциальным противником собственную технику, как основные имеющиеся на вооружении образцы, так и некоторые перспективные новинки.
Результаты в общем удручали. Если при Хасане советское материальное превосходство можно было объяснить тем, что игра шла в одни ворота – не было оппонентов ни у бронетехники, ни у воздушных сил РККА, то теперь они имелись. И показали, что всё равно глобально это ситуацию не меняет. Советские танки были явно совершеннее японских, их было больше, они лучше применялись. В небесах поначалу оружию Империи будто бы сопутствовал успех, но стоило прибыть на стороне РККА кадровому пополнению, уравновесившему боевой опыт японцев-ветеранов китайских боёв, как положение стало медленно, но неуклонно меняться. К 20-м числам июля общий перевес в воздухе с точки зрения свободы при решении своих задач и инициативы был уже на стороне Советского Союза. Всё это выглядело для Японии крайне тревожно. Но, пусть ответы на многие вопросы были не такими оптимистичными, как того бы хотелось, они оказались даны. Настала пора искать, как и в прошлый раз, дипломатическое решение, гасить раздутое пламя. Но тут…
Забежим чуть вперёд. Уже после провала и разгрома, когда пришла пора наказаний, вне всяких сомнений основным виновником был сочтён Уэда. В конце 1939 он был отозван в Японию и принужден к уходу в отставку. После этого генерал до конца жизни не допускался ни к военной, ни к общественно-политической деятельности. Комацубара же в ноябре 1939 был снят с дивизии, переведён в штаб Квантунской армии, позже — в Генеральный штаб. То есть карьера его развивалась, на опалу это, мягко говоря, не очень похоже. Но в январе 1940 генерал-лейтенант был отправлен в запас – обычно в справочниках пишут, что уволен как несущий ответственность за поражение на Халхин-Голе. Ну а 6 октября 1940 года Комацубара совершил сэппуку. Автору представляется, что генерал испытывал острое чувство вины и, вероятно, сам был инициатором собственного ухода со службы. В чём он мог так яростно себя обвинять, что дело дошло до суицида? В том, что не предотвратил переход боёв в иную фазу. Что не сумел пересилить Уэду в конце июля – начале августа 1939.
Что конкретно произошло? Из масштабной разведки боем сражение превратилось в полноценную попытку уничтожить врага. Всем известно – чем решительнее и смелее твои действия, тем, как правило, выше и риски. Уэда задумал мощной комбинацией удара с правого фланга и фронтальной атаки сбросить части РККА в реку Халхин-Гол, а затем, очень вероятно, и форсировать её на плечах разбитого противника. Но как, за счёт чего это сделать? В воздухе в упорных боях стороны достигли паритета и дальнейшее развитие наметившихся тенденций обещало только дальнейшее усиление сталинских соколов в небесах над границей МНР.
По артиллерии превосходство было за СССР - по разным данным в соотношении от 584:500 до 584:300 орудий у той и другой стороны соответственно. По танкам Советский Союз имел подавляющее преимущество, как количественное, так и качественное: в июле 1939 из Московского военного округа в Монголию была переброшена 37-я танковая бригада, имевшая на вооружении танки БТ-5 и БТ-7 новейших версий. Красные командиры тоже действовали вполне на уровне своих визави. Оставалась только одна ставка, которая и была сделана - на царицу полей, пехоту. Японцы в существенной своей части имели боевой опыт, их моральный дух по воспоминаниям и описаниям был весьма высок, наконец, существенным образом увеличивалась численность привлекаемых к делу бойцов.
Чтобы массированный удар пехотинцев по существенно лучше оснащённому технически неприятелю не превратился в кровавую баню, силы Императорской армии решено было направить на решающее дело ночью. Датой удара было избрано 24 августа, но задолго до этого, ещё с начала июля стали проводиться периодические тренировочные ночные налёты на позиции РККА. Некоторые оказывались довольно успешными. Так, ночью 8 июля были атакованы позиции 149-го стрелкового полка и батальона стрелково-пулемётной бригады, которые были совершенно не готовы к удару японцев. В результате 149-му полку пришлось отойти к реке, сохраняя плацдарм всего в 3-4 километра. При этом были брошены одна артиллерийская батарея, взвод противотанковых орудий и несколько пулемётов.
Однако, одно дело - полк, и совсем другое - генеральное сражение. Если элемент внезапности окажется утрачен, если противник сделает ход первым, японские пехотинцы, не сумев и не успев сблизиться с советскими позициями, окажутся под жесточайшим огневым воздействием, которому им будет нечего противопоставить. Очевидно, Комацубара был против. И по чисто военным соображениям, и по общеполитическим. Тогда 4 августа 1939 из частей, находящихся под Халхин-Голом, была сформирована 6-я отдельная армия под командованием генерала Рюхэя Огису, которая имела в своём составе 7-ю и 23-ю пехотные дивизии, отдельную пехотную бригаду, семь артиллерийских полков, два танковых полка маньчжурской бригады, три полка баргутской кавалерии, два инженерных полка и другие части. Теперь командир 23-й дивизии уже никак не мог руководить боем: он мог или подчиняться, или не подчиняться - со всеми последствиями подобного поведения. Либо, через голову аж двух ступеней командования в лице Огису и Уэды, пытаться решить вопрос в Токио. Этого Комацубара не сделал - и японские силы оказались обречены.
Почему? Потому что развёрнутый в 1-ю армейскую группу бывший 57-й корпус РККА упредил Императорскую армию. Ровно на три дня! Атака советских войск началась 20 августа в 6:15. Конкретно в этот день советской стороне удалось вчистую выиграть даже воздух: были подняты и поучаствовали в первом ударе 153 бомбардировщика и около 100 истребителей, которые противник остановить не сумел. Мощно себя показала артиллерия. В целом же были разыграны классические «Канны» со сковыванием по центру и основным ударом подвижными частями на флангах. На центральном участке фронта, где у японцев имелись хорошо оборудованные инженерные укрепления, а главное их просто было сконцентрировано значительное количество, наступавшим удалось за день продвинуться всего на 500—1000 метров. Но больше, в общем то, было и не нужно. Зато на флангах всё пошло существенно бодрее, хотя советскому командованию и пришлось ввести в сражение резервную 9-ю мотоброневую бригаду. Бронетанковые и механизированные войска Южной и Северной групп советско-монгольских войск к исходу 23 августа соединились и завершили полное окружение 6-й японской армии.
После этого началось её дробление отсекающими ударами и уничтожение по частям. В целом японские солдаты, в основном пехотинцы, как отмечал позднее Жуков в своих мемуарах, дрались крайне ожесточённо и исключительно упорно, до последнего человека. Часто блиндажи и дзоты захватывались только тогда, когда там уже не было ни одного живого солдата. В результате упорного сопротивления противника 23 августа на Центральном участке фронта советскому командованию пришлось даже ввести в бой свой последний резерв: 212-ю авиадесантную бригаду и две роты пограничников.
Однако, всё, что могли сделать японцы - это доблестно умирать. Они фатально опаздывали. Глобально - со своей атакой, под которую уже был смонтирован ударный кулак, в итоге и попавший в достаточно компактную западню. Ну а непосредственно в ходе боёв 20-26 августа соединения 6-армии не поспевали за советской бронетехникой. Авиация была скована. Танки слишком слабы. А пехота просто не могла действовать с тем же темпом, как Быстроходные Танки, задействованные РККА.
Неоднократные попытки японского командования провести контратаки и деблокировать окружённую в районе Халхин-Гола группировку закончились неудачей. 24 августа полки 14-й пехотной бригады Квантунской армии, подошедшие из Хайлара к монгольской границе, вступили в бой с 80-м стрелковым полком, прикрывавшим границу, однако ни в этот день, ни на следующий пробиться не смогли и отошли назад на территорию Маньчжоу-Го. Это - удары извне котла. Попытки же постучать в его стенки изнутри наталкивались на концентрированные артудары, которые косили вылезшую из окопов японскую пехоту десятками и сотнями.
Отвлечь 1-ю армейскую группу можно было только крупномасштабным ударом во фланг на новом участке маньчжурско-монгольского пограничья. Но это - совершенно точно уже полномасштабная война. В условиях не успешного марша вперёд, а полноценной катастрофы даже Уэда без санкции свыше пойти на это не решился: после боёв 24—26 августа командование Квантунской армии до самого конца операции на Халхин-Голе не пыталось больше деблокировать свои окружённые войска, смирившись с неизбежностью их гибели. Красная Армия распилила оформившийся «кессель» на части и планомерно разделалась с изолированными группами японцев. В качестве трофеев 1-я армейская группа захватила 100 автомашин, 30 тяжёлых и 145 полевых орудий, 115 станковых и 225 ручных пулемётов, 12 тысяч винтовок и немало другого военного имущества. С пленными ввиду упорства сопротивления всё было похуже, но, так или иначе, 6-я армия как организованная сила просто перестала существовать (да, 6-й номер у армии в войнах с Россией - это явно несчастливое число). Последние бои ещё продолжались 29 и 30 августа на участке севернее реки Хайластын-Гол. К утру 31 августа территория Монгольской Народной Республики оказалась полностью очищена от японских войск. Это ещё не стало полным окончанием боевых действий. Но, по большому счёту, всё было уже решено.
Поражение оказалось для Японии очень болезненным. Оно очень чётко продемонстрировало, что слабые стороны РККА, имевшиеся на период Хасана, в существенной мере преодолены, а сильные - развиты и упрочены, в то время как в Токио надеялись на прямо обратное. Империя Восходящего солнца обнаружила, что отстаёт в сфере вооружений уже весьма серьёзно. Преодоление разрыва требовало крупных финансовых и ресурсных вливаний, а их то как раз и не было. Война с Чаном Кайши сжирала громадные средства, флот строил первую со времён Вашингтонского соглашения серию линкоров, перевооружалась авиация…
В целом, как будто, оснований для паники не имелось. С точки зрения экономики Маньчжурия давала известного масштаба сырьевую базу, а США и Англия постепенно свыклись с мыслью о масштабном вооружённом конфликте в Поднебесной и силовом проникновении туда Японии. В январе 1939 Штаты заключили с Токио договор о торговле, облегчающий и без того достаточно мягкий режим санкций в отношении империи. С Британией же в апреле 1939 были оформлены так называемые Соглашение Ариты — Крейги, подписанные британским послом Робертом Лесли Крейги и японским министром иностранных дел Хатиро Аритой. По этому соглашению Великобритания признала «свободу рук» Японии в Китае, а Япония пообещала не предпринимать действий, которые могли бы ограничить британские интересы в Поднебесной. Поводом послужил Кантонский десант японцев и его последствия. Англичане поняли, что во имя изоляции Китая от военных поставок империя Восходящего солнца может задушить всю английскую торговлю в Поднебесной вообще. В свете стремительно усугубляющегося положения в Европе, где британцы, проглотив окончательное уничтожение Чехословакии, дали твёрдые гарантии Польше, это заставляло Лондон идти на компромисс и даже некоторые уступки в Азии. Из стран-членов Антикоминтерновского пакта только Япония обладала флотом, способным потягаться с английским.
Была и ещё одна причина – британцы явственно видели всё большую вовлеченность в китайские дела СССР и нарастающую зависимость НРА от военных поставок из Советского Союза. С точки зрения английского истеблишмента Китай, управляемый какой-нибудь японской марионеткой, был всё же лучше большевизированного. Да и, в конце концов, ничто не вечно под луной – сегодняшний ставленник Токио может с годами изменить свою ориентацию. В прямое же поглощение Китая страной Восходящего солнца не верил никто, включая самих японцев. Так что на лето 1939 Япония была уверена, что экономическое взаимодействие с двумя основными контрагентами не только не прервётся, но упрочится в среднесрочной перспективе.
В военной сфере всё было несколько более сумрачно. Армия, наконец, решилась на проведение структурной реформы, переводящий дивизии с четырёх на трёхполковой состав. За счёт этого предполагалось несколько перетасовать силы в Китае и создать систему, которая хоть как-то позволит нивелировать численное превосходство китайцев, выстроить протяжённую, но и не совсем уж жидкую линию фронта. Однако, естественно, как и всякая реформа, эта неизбежно тоже создавала известную сумятицу и суету.
С техникой, как уже говорилось, ситуация была ещё более непростой. Особенно с бронетехникой. Поворотным моментом стали бои на Халхин-Голе, где 45-мм пушки советских танков и бронеавтомобилей, несмотря на меньший калибр, значительно превосходили 57-мм орудия японцев в дальности стрельбы и бронепробиваемости, что привело к тяжёлым потерям среди японской бронетехники. Это, наконец, убедило японцев в приоритете противотанковых свойств танкового орудия, и от Генерального штаба поступил приказ вооружить японские танки пушками, способными бороться с лучшими зарубежными образцами бронетехники. Уже в 1939 был построен прототип танка, получивший обозначение 2598 «Чи-Хо» с увеличенной башней, созданной под явным влиянием советского БТ, в которой помещалось 47-мм орудие с длиной ствола 48 калибров. Несмотря на меньший калибр, новая пушка значительно превосходила прежнюю 57-мм по противотанковым качествам. Но, как всегда, всё упёрлось в сложности с развёртыванием серийного производства. В итоге родится модификация танка Чи-Ха, известная как Синхотто Чи-ха, но и их соорудят за всё время только 757 штук, причём в основном с 1942. Что, к слову, лишь на 200 машин больше, чем у РККА поучаствовало только в одном Халхин-Гольском сражении…
Но – и это оказалось едва не единственным чётко позитивным для Токио сигналом боёв на монгольской границе, СССР по прежнему не собирался сам атаковать Маньчжоу-Го, или бить в тыл Северокитайской армии. Это было явно видно по тому, что даже в момент максимального накала боёв, сухопутные части РККА ни при каких обстоятельствах не пересекали границу МНР как они её понимали. Таким образом, поражение стало для Японии холодным душем, лишило Императорскую армию некоторой доли уверенности в себе, что, при общем её снобизме, было, пожалуй, даже и неплохо в перспективе, но на стратегическом положении и приоритетах страны не сказалось. Да, погибли люди и техника, и довольно много. Да, никогда ещё противнику не удавалось разгромить сразу целую армию империи. Но само по себе это не делало погоды на государственном уровне. В том же Китае страна и армия несли и большие потери, в том числе в победных битвах. Беда оказалась в другом. Во-первых – в завышенных ожиданиях, внутренней борьбе политических группировок вокруг битвы и сразу после неё. А, во-вторых, что даже важнее, одновременно с катастрофой на поле брани, произошла ещё одна, не менее масштабная, в сфере межгосударственных отношений – и там, где совсем не ждали.
Веся первая половина 1939 была временем последовательного укрепления японских контактов с Германией в преддверии её предполагаемого удара по СССР. 22 мая 1939 в Берлине был подписан так называемый Стальной пакт между Третьим Рейхом и Италией – уже не странные конструкции Антикоминтерновского пакта, являвшегося в существенной степени политической декларацией, а строго формальный военный альянс. Причём в его статьях не делалась разницы и исключений и для западных стран тоже. Незамедлительно немецкая дипломатия начинает настойчиво добиваться подключения Японии к договору и превращения его в Пакт трёх. Этот вопрос стал стержнем для всей политической жизни в империи на период мая-июля 1939 года. Правительство провело не менее семидесяти (!) заседаний, обсуждая вопрос о Трехстороннем пакте, но так и не пришло к какому-либо выводу, поскольку лидеры флота упорно отказывались согласиться с его подписанием.
Если армия указывала на заманчивую перспективу добивающего удара по востоку СССР, то флот подчёркивал опасность оказаться вовлечёнными в конфликт вовсе не с большевиками, а с архитекторами Версаля, а в перспективе – и с США. И Британия, и Штаты обладают флотами, превышающими по тоннажу японский. А вместе, да ещё и с Францией в довесок… Если в Старом Свете, как это было в Первую мировую, установится позиционный фронт, то ничто не помешает коалиции западных стран сконцентрироваться на Японии, потопить её ВМС, прервать связи с метрополией дислоцированных в Китае армий, что неизбежно повлечёт за собой их разгром… Ну а потом, когда страна лишится основной части ВС, может дойти даже и до высадки на острова. Флотцев костерили на все лады, их выставляли трусами, чуть ли не агентами Запада, причём уже не только в уличных собраниях, инспирированных тайными офицерскими организациями армейцев, но даже и в части прессы, чего раньше никогда не бывало – те, кто носит мундир, были неприкосновенны в печати: полить грязью их, значит способствовать тому, чтобы всё государство потеряло лицо.
Флот пользовался известной поддержкой министерства финансов, но её было недостаточно. В первую очередь по той причине, что вопрос стал не только внешне, но и внутриполитическим. Ещё в начале 1939 в стране произошли довольно важные перемены. Как мы помним, армия по мере того, как ситуация в Поднебесной всё больше заходила в тупик, начала постепенно терять прежний почти непререкаемый авторитет. Чувствуя своё начинающееся ослабление, как это часто бывает, она стала ещё более агрессивной. Почти все её оппоненты начали подпадать под определения трус, а то и изменник, любые сомнения стали восприниматься как нелояльность.
Тут бы и сплотить против наиболее распоясавшейся части генералитета все силы, желающие перемен в структуре управления империей, благо их имелось немало. Но бывшего тогда премьером Фумимаро Коноэ вновь подвела нерешительность. Он считал возможным выступить только имея за своей спиной уже почти что отлаженный альтернативный механизм, который смог бы направлять политический курс Японии. Провозившись около полутора лет с парламентскими партиями, он пришёл к выводу, что ни одна из них неспособна консолидировать нацию в ключе, необходимом трону, и как-либо заменить влияние военных. В итоге Коноэ стал сторонником принудительного объединения всех профессиональных политиков в цельную, единую организацию, напрямую завязанную на императора как источник своей власти. Он решил создать, конечно, не фашистскую, как у нас обычно пишут, а скорее черносотенно-монархическую партию. Вот только напирать на эту идею он стал в самый неподходящий момент – в конце 1938 – начале 1939. Когда надо было бороться с армейцами тем, что есть, он вызвал почти всеобщее неприятие у тех, кто, теоретически, должен был его поддержать. И вновь упустил свои шансы. На флоте его всё более считали болтуном. Трибуном, который мог бы повести народ самостоятельно, Фумимаро Коноэ никогда не был. В итоге армия ударила первой. Спровоцировав новый правительственный кризис, она смогла свалить старый кабинет и сделать 5 января 1939 премьер-министром своего ставленника генерала Хиранума Киитиро.
Тот пришёл с очень простой программой, которую можно было выразить примерно так: не сомневаться, не отступать, не останавливаться! Мы вот-вот победим! Падение авторитета армии удалось приостановить. Но вот беда – сам Киитиро понятия не имел как можно разом и в приемлемые сроки перевернуть положение дел в Поднебесной. Армии империи готовились не к наступлению, а к отражению атак НРА, которые ожидались в течение осени. Зацепкой, планом, достаточно масштабным, чтобы вдохновить, и достаточно разумным, чтобы убедить, была уже расписанная выше идея участия Японии в коалиционной войне против СССР. Бросок на север виделся идеальным решением всех проблем. Армейская фракция убедила других, но, что важнее, в наибольшей степени саму себя в том, что это - дело ближайшего будущего.
Трудно сказать, верило ли реально руководство армии и лично Хиранума Киитиро в то, что крестовый поход на безбожных большевиков действительно начнётся так уж скоро. Что японцев допустят после скромного участия в деле достижения победы откусить едва не самый большой кусок пирога, чуть не в половину Сибири размером. Но, совершенно точно, они полагали, что под Халхин-Голом, как и под Хасаном, армия как минимум не проиграет, а как максимум – достигнет весомого успеха. Они могли рассчитывать на то, что Москва, боясь войны на два фронта, после неуспехов на поле боя, сама пойдёт на уступки. В частности – перекроет канал военной помощи НРА. Даже это не могло дать быстрой победы, но в перспективе… Или осёл сдохнет, или падишах. Либо Чан Кайши, наконец, падёт, либо с внутренней оппозицией в Токио получится как-то справиться на волне пусть частичных, но несомненных успехов. И всё это – только минимум возможного.
К началу августа 1939 сопротивление флота относительно Пакт трёх было почти подавлено. Если и быть войне, то против СССР, который англичане и французы ни за что не поддержат. Япония хорошо знала о том, что переговоры в Москве о создании системы коллективной безопасности в Европе, которые велись с архитекторами Версаля, идут плохо, а, фактически, саботируются западноевропейцами. Не просто завышенные, а откровенно наглые требования, выдвигаемые Советскому Союзу, при почти полном отсутствии гарантий, издевательский набор самих делегатов, почти не имеющих никаких полномочий. Переговоры просто обязаны были окончиться ничем. И они в самом деле провалились. Вызвав к жизни иное решение…
28 июня 1939 Молотов принял Шуленбурга и говорил с ним о нормализации отношений с Германией как о деле желаемом и возможном. 1 июля Москва намекнула Берлину, что «ничто не мешает Германии доказать серьёзность своего стремления улучшить свои отношения с СССР». 3 июля уже Германия предложила Москве договориться о будущих судьбах Польши и Литвы. 4 июля СССР проинформировал Италию (которая была формальным союзником Рейха, но не Японии), что пойдёт на договор с Великобританией и Францией только тогда, когда они примут все советские условия, и вновь заявил, «что ничто не мешает германскому правительству доказать на деле серьёзность и искренность своего стремления улучшить отношения с СССР». 18 июля советский торгпред Е.И. Бабарин передал экономическому советнику германского МИД Карлу Шнурре проект торгового соглашения и перечень сырьевых товаров, которые СССР готов поставить Германии.
Фактически, переговорный процесс с этого момента начался, постепенно увеличивая статус формально задействованных в нём участников. 2—3 августа Германия вновь предложила улучшить отношения с СССР на базе разграничения интересов сторон в Восточной Европе. Риббентроп впервые сделал официальное заявление на тему германо-советского сближения, в котором, в частности, содержался намёк на раздел сфер влияния, но в Токио его не заметили. 14 августа в ходе совещания с военными Гитлер заявил о своём принципиальном решении начать войну с Польшей. Никто за рубежом, включая Италию, в известность об этом до последнего не ставился. 15 августа Германия через посла Шуленбурга передала Москве широкие предложения и подняла вопрос о приезде в Москву министра иностранных дел Риббентропа. В ответ Молотов выдвинул предложение о заключении полноценного пакта вместо предложенной Шуленбургом совместной декларации о неприменении силы друг против друга. 17 августа Германия приняла все предложения СССР и вновь предложила ускорить переговоры путём приезда Риббентропа в Москву. СССР предложил сначала подписать экономический договор, а потом договориться о пакте и протоколе. 19 августа Германия сообщила о своём согласии «учесть всё, чего пожелает СССР», и вновь настаивала на ускорении переговоров. Советская сторона передала в Берлин проект пакта о ненападении (в постскриптуме содержался набросок будущего секретного протокола).
Не уклоняясь от основной темы, скажем, что Пакт был равно необходим и выгоден обеим сторонам, что и привело к его заключению, несмотря на многолетнюю вражду и жесткий идеологический антагонизм. Всё делалось, особенно с немецкой стороны, в режиме аврала – уже был запущен механизм подготовки удара по Польше. В полдень 23 августа, на четверо суток раньше запланированного, Риббентроп прилетел в Москву. В этот же день документы были подписаны.
По утверждению посла США в СССР Болена, нацистский флаг, который вывесили при встрече Риббентропа, был позаимствован на киностудии «Мосфильм», где использовался как реквизит при съёмке антифашистских фильмов…
Когда 21 августа, в 22:20 по берлинскому времени, нацистское правительство объявило по радио о своем решении подписать договор о ненападении с Советским Союзом, в Японии, судя по всему, в это сперва просто не поверили. Подобное предложение, несомненно, ни что иное, как повод для войны! После того, как большевики его отвергнут, это будет использовано в качестве доказательства их агрессивности – и последует удар. Несомненно, какие-то сведения о военных приготовлениях немцев до Токио доходили, что дополнительно подстёгивало подобного рода фантазии. Была надежда и на то, что Германия, уже воспринимая империю как союзника, спешит оказать ей помощь в связи с обозначившимся разгромом при Халхин-Голе. В реальности Гитлер, судя по всему, вообще не задумывался о реакции Японии на Пакт и не считал её важным фактором в расчётах.
В итоге произошёл настоящий идеальный политический шторм. Обещания и пропаганда армейской фракции, пат в Китае, разгром на границе с советами, и, наконец, Договор о ненападении между Германией и СССР. Это было не только объективным крахом всех планов, но ещё и публичным унижением. Японией попросту пренебрегли. 25 августа 1939 была предпринята последняя попытка что-то исправить - министр иностранных дел Японской империи Арита Хатиро заявил послу Германии в Токио Отту официальный протест по поводу подписания Советско-Германского договора о ненападении. В протесте отмечалось, что «этот договор по своему духу противоречит антикоминтерновскому соглашению». Естественно немцы плевать на него хотели.
28 августа 1939 правительство Японии во главе с Киитиро Хиранумой, являвшимся сторонником совместной японо-германской войны против СССР, подало в отставку. По утверждению историка Х. Тэратани, «никогда — ни до, ни после — в истории не было случая, чтобы японское правительство уходило в отставку по причине заключения договора двух других государств между собой». Фактически, конечно, она была не вполне добровольной - Хиранума вылетел из кресла премьер-министра с позором. На его место экстренно армейской фракцией был найден кандидат, способный достигнуть хоть какого-то компромисса с флотом. Абэ Нобуюки, хотя и был генералом армии, являлся убеждённым противником союза Японии с Третьим рейхом и фашистской Италией, не имел никакого отношения к тайным обществам, даже в Китае он не воевал, числясь с 1936 в резерве.
Новое японское правительство подписало соглашение о перемирии с СССР, окончательно завершившее все бои на границе Маньчжоу-Го и МНР, 15 сентября 1939. Там уже после 8 сентября японское командование не предпринимало действий наземными войсками, однако воздушные бои продолжались. В первой половине сентября в небе над территорией МНР состоялись 7 воздушных боёв. Крупнейший — 120 японских самолётов против 207 советских — произошёл 15 сентября, непосредственно в день подписания перемирия.
В Европе, тем временем, 1 сентября 1939 успели грянуть первые залпы Второй Мировой. 3 сентября Англия и Франция объявили войну Рейху, после того как тот проигнорировал их ультиматум. А уже на следующие сутки, 4 сентября, Япония выступила с заявлением, что ни в какой форме не намерена вмешиваться в конфликт в Европе. Понятно, что японцы так и так не особенно были способны поучаствовать в разворачивающихся в Старом Свете схватках, а ещё меньше хотели этого. Но империя вполне могла ограничиться неопределённой позицией, вроде той, что заняла Италия. Вместо этого японцы повторно расставляют все точки над й. 13 сентября 1939 был опубликован правительственный документ «Основы политики государства», в котором указывалось:
Основу политики составляет урегулирование китайского инцидента. Во внешней политике необходимо, твердо занимая самостоятельную позицию, действовать в соответствии со сложной международной обстановкой… Внутри страны сосредоточить внимание на завершении военных приготовлений и мобилизации для войны всей мощи государства.
Иными словами, Япония продолжит свою политику в Поднебесной, но ни в малейшей степени не станет соотносить свои шаги с выгодами Германии, как немцы не стали этого делать по отношению к стране Восходящего солнца в августе 1939. При этом, чтобы гарантировать прочность своего положения, страна продолжит вооружаться.
Но даже это было уже второстепенно по отношению к тем тектоническим сдвигам, которые происходили во внутренней политике страны. Армейская фракция стремительно теряла власть. Агрессивность её поведения дошла до максимума - политическими убийствами почти открыто грозят уже даже самым высокопоставленным членам противостоящего лагеря. Например, 30 августа морской министр Ёнаи был вынужден назначить Исороку Ямамото, своего заместителя в министерстве, на пост Командующего Объединённым флотом, чтобы тот как можно скорее оказался в море, а не в Токио, так как там, с точки зрения Ёнаи, он не дожил бы до конца года.
В то же время флот - его авторитет и влияние, всё более укреплялись. Моряки оказались правы по большей части позиций, дискутировавшихся в середине 1930-х перед подписанием Антикоминтерновского пакта и Китайским инцидентом 1937. Именно флот выступил основным организатором операций в Кантоне и захвата острова Хайнань.
Политическую стратегию, выдвинутую флотом, и во многом поддержанную окружением императора и активной частью парламента, можно считать следующей:
- Нормализация обстановки внутри страны. Возвращение политического процесса в если не публично-гласное, то, по крайней мере, легальное русло. Армейцы должны были раз и навсегда приструнить тайные общества и ликвидировать нависающую дамокловым мечом угрозу государственного переворота.
- Война в Китае продолжается - слишком много в неё вложено, но ведётся по-новому. Это теперь окончательно война на истощение. Поднебесная старательно изолируется от всякой помощи, живая сила и ресурсы тратятся Империей чрезвычайно экономно, китайцам предоставляется право самим расшибить себе лоб об оборону японцев, если они того пожелают.
- Вся остальная политика строго подчинена решению китайского вопроса и обеспечению собственной безопасности. Европа воюет? Отлично! Она не сможет заниматься делами Азии. Это даёт стране время, которое становится едва ли не ценнейшим ресурсом из всех. Ни в коем случае Империя не вмешивается в разворачивающуюся борьбу - во всяком случае до достижения окончательного урегулирования в Китае.
- Япония не позволяет насильно втянуть себя в войну. С этой целью она должна сделать основную ставку не столько на перевооружение армии, как того хотели многие сухопутные генералы после Халхин-Гола, которая могла бы понадобиться для масштабных атак в Китае в старом стиле, или для новой попытки проверить на прочность СССР, а на ВМС, нацеленные в первую очередь на максимально надёжную защиту собственно Японского архипелага.
- Центральной, сплачивающей общество идеей на время напряжённой обстановки в мире должна стать верность трону, а не какие-либо националистические доктрины в духе фашизма/нацизма.
И армия её приняла. У неё просто не было выбора. Кризис был такого масштаба, что после отставки кабинета Хиранумы Киитиро обратились за помощью даже к последнему ещё живому гэнро, но Сайондзи Киммоти не поддержал ни одной предложенной ему кандидатуры. Как уже говорилось выше, премьером стал Абэ Нобуюки - вроде бы армеец, но весьма выделяющийся из общего ряда. А главное - он был вынужден очень плотно советоваться с другими фигурами. В частности - с морским министром Ёнаи. Именно он, к слову, сменит Абэ 1 января 1940. Тем самым срок пребывания последнего в должности составил всего 4 месяца.
Но ещё до того, как новая линия, принятая в Токио, начала полноценно действовать, командование Экспедиционной армии в Китае начало наступление на город Чанша 6 сентября 1939. По своей сути эта операция была попыткой скорее политически реабилитироваться за счёт победных новостей после длительной паузы видимого бездействия, а также исходила из надежды упредить задерживающийся, но стратегически уже неизбежный общий контрудар НРА. 90 000 человек в составе 5 дивизий попытались, как некогда объединились на пути к Нанкину Северокитайская и Центральнокитайская армия, запустить процесс объединения с частями, высадившимися в Гуанси и занимавшими его столицу Кантон. На сей раз уже южная клешня должна была бы пройти по почти пустому, но обширному пространству, а северная - пробиваться по короткой дороге к оперативному шверпункту.
Не вышло. Чанша стал первым крупным городом который выстоял перед ударами японской армии. Причём численное превосходство китайцев отнюдь не было подавляющим - общее их количество на атакованном участке составило примерно 180 000 человек. Боевой дух Императорской армии был заметно ниже, чем в 1938, операция подготавливалась на скорую руку. К 6 октября противники практически вернулись на исходные позиции...
Ну а в ноябре 1939, наконец, НРА приступила к генеральной атаке практически по всему фронту, получившей название Зимнего наступления. Первый акт развернулся в провинции Гуанси. Японцы, действуя в рамках концепции удушения Китая, решили захватить очередной – один из последних, китайский портовый город Наньнин. Была организована десантная операция с территории уже занятых Кантона, острова Хайнань, а также с Тайваня. У данного шага была, впрочем, и дополнительная причина. Несмотря на то, что Япония решительно отмежевалась от ведущихся в Европе боевых действий, существовал риск, что страны Запада всё равно откроют новый канал помощи Гоминьдану. После быстрого коллапса Польши на франко-германской границе установился статичный фронт, на котором почти не велось боевых действий. Можно было думать, что стороны, прежде чем атаковать, станут искать возможностей усилиться в других частях света. Если Британия, в общем и целом, придерживалась договорённостей Ариты-Крейги, то с французами никаких соглашений заключено не было. Провинция Гуанси вплотную прилегала к границам Французского Индокитая. Императорские армия и флот стремились закрыть дверь до того, как кто-либо сможет в неё войти.
Итак, 15 ноября 1939 японцы при поддержке флота и морской авиации успешно произвели десант и заняли Наньнин. Сопротивление было слабым. А дальше командующий операцией генерал Сеичи Куно решил, что этого недостаточно – необходимо выйти прямо к китайской границе, чтобы перед возможными французскими поставками непосредственно стоял японский вооружённый заслон. 5-я и часть 18-й дивизий, смешанные Гвардейская и Тайваньская бригады двинулись в поход. Слабость сопротивления компенсировалась сложными дорожными и природными условиями. Тем не менее, удара китайцев никто не ожидал. Все знали, что вот-вот Чан Кайши должен начать генеральное наступление против Экспедиционной армии в Китае и далее на север, так что ему необходимы там все боеспособные силы. Да и в принципе лёгкость, с которой была взята столица крупной провинции, не располагала к осторожности и опасливости.
Японские соединения втянулись в дефиле на перевале Куньлунь, по выходу из которого лежали приграничные зоны Гуанси. Тут то части НРА и начали своё контрнаступление. Удар во фланг и тыл вышел сильным и внезапным. Если бы соотношение сил было не 150 000 китайцев на 100 000 японцев, при почти полном отсутствии у первых авиации и артиллерии, то последним пришлось бы совсем туго. Соединения Императорской армии оказались охвачены, принуждены остановиться и закрепиться на достигнутых позициях в крайне неудобном положении. Китайцы после нескольких первых широкомасштабных атак, поняв, что врага не удалось ни полностью запереть на перевале, ни разбить на марше, стали атаковать довольно вяло, но сохранять нависающее положение, не дающее возможности врагу ни двинуться дальше вперёд, ни даже отойти без большого риска назад. Бои затянутся практически на год – до 30 ноября 1940. За это время НРА потеряет 5600, а Императорская армия – 4000 человек убитыми. По меркам битв 1937-1938, прямо скажем, немного, особенно если разделить на 12 месяцев времени. Но зато крупная группировка японских войск оказалась очень надолго выведена из большой игры. Успешно начавшись, битва за Гуанси обернулась крупным оперативным просчётом Японии, который мог дорого ей обойтись с началом основной китайской атаки.
Ей же был дан старт 27 ноября 1939, а полноценно боевые действия развернулись в декабре-январе. В своих принципиальных пунктах план Чана Кайши и командования НРА можно сравнить с замыслом Брусилова перед началом его знаменитого наступления 1916 года. Было понимание, что если удар будет наноситься только на одном, пусть даже и очень важном участке (скажем на Ухань – не имеет значения даже в лоб, или на окружение японской группировки), то Императорская армия, концентрируя резервы и огневые средства, сможет остановить, а то и обратить вспять натиск атакующих. Вместо этого китайцы рассчитывали атаковать в таком количестве мест сразу, что японцы окажутся неспособны достаточно быстро маневрировать силами, благо полноценных подвижных соединений даже калибра дивизии у них в Поднебесной не было. Где-нибудь на широком фронте неизбежно окажется тонко – и порвётся в полном соответствии с поговоркой.
НРА задействовало в ударе порядка 550 000 человек, что при общей её численности и географических масштабах удара кажется не такой большой цифрой. Но это были лучшие, наиболее боеспособные, опытные и вооружённые части. Изюминкой плана стали удары по таким областям, которые воздействию НРА вообще никогда прежде с момента Инцидента на мосту Марко Поло не подвергались. Так 8-й военный район НРА должен был помочь 2-му району действиями в северной части провинции Суйюань, атакуя Кавалерийскую группу Гарнизонной армии Внутренней Монголии в Баотоу и Хух-Хото, т.е. наступая на территорию недавно созданного Мэнцзяна. Основным силам — 35-му корпусу — поручалась атака на Баотоу. 6-й кавалерийский корпус и Передовой отряд должны были перерезать идущую к Баотоу железную дорогу, чтобы не дать 26-й дивизии прийти из Датуна на помощь Баотоу, в то время как 81-й корпусу и партизанским частям поручалось уничтожение изолированных японских гарнизонов. 2-й и 1-й военные района НРА должны были вторгнуться в Шаньдун, отрезая занятые японцами части Центрального Китая от Китая Северного и Маньчжурии. Важную роль в содействии удару должны были играть партизаны.
Стоит пояснить, что военные районы суть – военно-административный элемент организации НРА. Частично он возрождал старые китайские традиции единого, военно-гражданского управления наместников – генерал-губернаторов и даже нормы периода эры милитаристов, но зато позволял мобилизовывать на решение наступательных задач не только армейские части разного уровня, но и экономику и мирное население. Количество соединений, находившихся в подчинении разных военных районов в разное время было различным. Перечисление же их утомит читателя, а главное мало что ему скажет – в НРА имелись армии, корпуса и дивизии, причём реальная боеспособность и численность некоторых дивизий могла быть выше, чем у корпусов, а у тех – чем у армий. Существовали армии с номерами 80-90.
Непосредственно же по событиям Зимнее наступление на Северном участке японо-китайского фронта развивалось так. Японцы, в тех случаях, когда они располагали точными данными о готовящемся ударе, реализовывали тактику превентивных, дезорганизующих атак, а затем упорной статичной обороны в опорных пунктах, которыми были, как правило, наиболее крупные в соответствующей провинции города, где создавались достаточные запасы снаряжения и боеприпасов, чтобы пережить временный перехват неприятелем линий снабжения. Так, ещё до начала китайского наступления японцы 3 декабря атаковали силы 2-го военного района НРА у железной дороги Тунпу в уездах Сясянь и Вэньси в районе Юньчэна. На отражение японских атак ушло 9 дней. Зачистка региона от японских опорных пунктов продолжалась до 20 декабря. Генеральное наступление 2-го военного района НРА началось 10 декабря 1939. Китайскими войсками были окружены японские укреплённые пункты в горном проходе Хэнлингуань в уезде Цзянсянь. Объединённые силы 4-й и 5-й армейских групп атаковали японские позиции в Сясянь. К концу декабря юго-восточная часть уезда Вэньси была очищена от японских войск. В ответ японская 37-я дивизия контратаковала из Юньчэна и Сясяни. В начале января части китайского 98-го корпуса и 7 дивизии контратаковали контратакующих, и положение стало ничейным.
Иногда японские гарнизоны удавалось окружить, но они были готовы к этому и ждали деблокирующих ударов. В восточной части провинции Шаньси 40-й и 27-й корпуса 13 декабря начали атаку частей японской 36-й дивизии в уездах Чжанцзы и Чанчжи. 27-й корпус успешно выполнил окружение городов Чанчжи и Тунлю. 1 января 1940 японцы при поддержке артиллерии и авиации организовали мощный деблокирующий удар из Чанчжи на юго-запад. В итоге бои с неопределённым результатом привели к тяжёлым потерям с обеих сторон, но очень слабо поменяли конфигурацию линии фронта. 3 января части 40-го корпуса перешли в контратаку, и зажатые с двух сторон японцы были вынуждены отступить обратно в Чанчжи, но гарнизон из состава 36-й дивизии они спасли.
Бывало, впрочем, и иначе. На участке наступления 1-го военного района НРА 2-й кавалерийский корпус окружил Шанцю и атаковал его с востока, уничтожив аэродром. Силы внешнего кольца окружения уничтожили японские деблокирующие силы, двигавшиеся с востока по железной дороге Лунхай. Гарнизон был позднее добит.
Однако, без сомнения, самых больших успехов китайцы достигали там, где японцы их не ждали. 8-й военный район НРА, атаковавший Мэнцзян, показал наилучшие результаты в ходе всей зимней кампании. 18 декабря 1939 6-й кавалерийский корпус и Передовой отряд перерезали железную дорогу в окрестностях Хух-Хото, а 81-й корпус занялся уничтожением отдельно расположенных японских гарнизонов. 19 декабря основные силы 35-го корпуса атаковали Баотоу, и 20 декабря, захватив штаб-квартиру японской Кавалерийской группы, завязали уличные бои. К 22 декабря японские части были зажаты в юго-западной части города. Японское командование предприняло усилия для спасения окружённой Кавалерийской группы. Из Пекина в Баотоу было послано 2 000 солдат с 10 орудиями и 8 танками. 24 декабря были посланы дополнительные подкрепления, вынудившие китайские войска перейти к обороне. В конечном счёте оборона столицы марионеточного государства притянула на себя почти все оперативные японские резервы на северном участке фронта. К 28 января 1940 года японцы сосредоточили в Баотоу силы, достаточные для перехода в наступление, и атаковали в западном направлении, 3 февраля взяв Уюань, однако чуть позже, контратакованные, были вынуждены вернуться в Баотоу, чудом не взятый НРА в декабре.
В целом фронт на Севере был Императорской армией удержан, хотя и не без локальных территориальных потерь. Много времени пришлось потратить на зачистку от партизан и просочившихся отрядов китайцев. В приморской части провинции Шаньдун, вроде бы как в глубоком тылу, японская морская пехота в январе 1940 с боем высаживалась на занятые противником пляжи… Стратегическая задача китайцами выполнена не была, но очень тревожным звонком для японцев оказался тот факт, что даже при ведении обороны на заблаговременно подготовленных позициях, их потери не так чтобы радикально уступают китайским. НРА не просто тупо пёрла на пролом, на что надеялся её противник, но вполне умело применяла тактику обходов и охватов. Можно было надеяться, что импровизированные крепости удержатся и в окружении. Но это сразу очень сильно повышало ставки. А если нет? Тогда гибель и плен, выбытие из строя сразу целых соединений. Альтернатива – насыщение фронта войсками, или резкое наращивание моторизации и маневренности. Другого не дано. Всё новые волны солдат направлялись с островной метрополии на континент. Если в 1937 Япония вдруг поняла, что ведёт настоящую войну, только под Шанхаем, в 1938, под Уханем, осознала, что эта война может быть для неё непростой, то теперь, зимой 1939-1940, она вдруг увидела, что, если действовать небрежно, если не напрягать по-настоящему экономику и общество, её можно даже и проиграть.
Наиболее крупное наступление китайцы предприняли в центре. Там в рамках трёх военных районов даже были созданы группы армий, объединявших собственно армии в ударные группировки под единым началом. Тем не менее, всё равно основной бедой стала рассогласованность действий. Если, исполняй все точно и в срок план, окружение 11-й армии японцев могло бы стать реальностью, то в действительности НРА сама дала возможность парировать угрозы последовательно, одну за другой, благо в целом по протяжённости атакуемый фронт здесь был компактнее, чем на севере. 9-й и 5-й военный районы начали наступать 12 декабря, а ключевой, 3-й – только 16 числа. Поначалу удар 3-го района развивался успешно. Однако из-за плохой координации действий между Правофланговой и Центральной армиями (фронтами), 16-я дивизия и 10-я резервная дивизия Центральной армии понесли тяжёлые потери. 20 декабря они были заменены 40-й и 67-й дивизиями, но этот процесс потребовал слишком много ценнейшего времени. 23 декабря японцы ввели в дело авиацию и резервы, в результате, несмотря на интенсивные бои, китайские войска не смогли продвинуться дальше. 28 декабря китайцы произвели перегруппировку: в то время как основные силы удерживали захваченные позиции, специальные колонны выдвинулись к Янцзы для пресечения с помощью мин и артиллерии движения судов по реке, рассчитывая если не напрямую отрезать 11-ю японскую армию, то вызвать кризис снабжения путём блокирования речного судоходства. В известной мере план даже и удался. Но к этому времени на участке 9-го и 5-го военных районов наступление окончательно застопорилось, и дальнейшие усилия 3-го района потеряли смысл. Запланированные наступления 27-й армии на Учан и 30-й армии на Цзючан не состоялись.
Бои на юге в основном были описаны выше. Помимо сражений в районе перевала Куньлунь, НРА несколько уплотнила фронт перед районом Кантона.
В целом окончательно фронт стабилизировался и затих только к концу февраля – началу марта.
Японцы пережили самое серьёзное испытание за войну. Хотя нигде не произошло ничего, что можно бы было назвать крупным поражением, или даже неудачей, весь фронт в целом в начале 1940 года держался на пределе своего запаса прочности. Действуй НРА немногим более слаженно в Центре, задействуй больше сил в наступлении на Севере – и нельзя бы было исключать, что японцы стремительно покатились бы под градом ударов к побережью… Умеренные потери – 60-70 тысяч у китайцев и 20 000 у японцев никого не обманывали. Стороны просто не стали целенаправленно доводить дело до той мясорубки, которую все помнили по предыдущим годам, поняв, что стратегического успеха они в этой битве достигнуть уже не сумеют.
На оперативном уровне Зимнее наступление НРА завершилось ничьёй. Что же касается его стратегического итога…
Глобально вся новая линия империи Восходящего солнца в Китае, принятая на рубеже 1938-1939 годов, основывалась на трёх китах: во-первых, затягивании конфликта, позволяющего обжиться на оккупированной территории “новым” китайцам, готовым сотрудничать и находиться под крылом у Японии, во-вторых, удушении Гоминьдана и НРА блокадой, в третьих – способности уверенно отражать любой удар, нанося врагу совершенно неприемлемый ущерб. Как минимум один и этих тезисов, причём ключевой – последний, оказался заметно скомпрометирован. Японцы готовились к отражению китайского натиска большую часть 1939 года, он был ожидаем – и, всё равно, оказался очень серьёзным испытанием. Настолько, что Чан Кайши и другие лидеры Китайской Республики не могли этого не заметить – и не начать подготовку и планирование новой попытки. Лучший способ проиграть – утратить инициативу, начать идти на поводу у противника. Всё четче вырисовывалась картина, на которой не Императорская армия навязала НРА кровопролитные удары по удобно устроившимся на оборудованных позициях дивизиям под знаменем с алым солнечным кругом на белом поле, а просто сама предоставила Китаю право первого хода, бездарно сдала темп. Можно было, конечно, опять возвратиться к прежней тактике – мощных концентрированных наступлений. Но, как мы уже знаем – и понимали сами японцы, это были удары в пустоту, в молоко, не столько стабилизирующие, сколько делающие ещё более рискованным положение углубляющихся в пределы Поднебесной сил Империи.
Хуже того, всё то же Зимнее наступление показало, что под угрозой и первый из трёх тезисов: налицо было массовое и достаточно организованное, чтобы быть проблемой, партизанское движение, которое успешно инкорпорировалось НРА, становилось частью её военной машины. Можно было продвинуться вперёд на одну провинцию – и потерять у себя в тылу две, которые некому станет контролировать. Ван Цзинвэй был настоящим подарком для Японии, ценнейшим кадром, но пока ещё его действительное влияния простиралось на регион вокруг Нанкина и его окрестностей – не далее. Время. Вновь требовалось время – а его могло и не оказаться. Перспективы были довольно мрачные – вне зависимости от того, станут ли Северокитайский фронт и Экспедиционная армия в Китае обороняться, или же наступать, они неизбежно потребуют дополнительной живой силы, техники, боеприпасов, топлива и иных ресурсов. 9 февраля 1940 был сформирован в качестве новой структуры управления Южнокитайский фронт, который возглавил генерал-лейтенант Рикити Андо. Число войск Империи Восходящего солнца, так или иначе задействованных на территории Китая, постоянно возрастало. Если в конце 1937 года это было примерно 600 000 человек, то в конце 1939 – уже более миллиона. Было ясно, что очень скоро эта цифра может перевалить и за полтора. Халхин-Гол заставил дополнительно укрепить Квантунскую армию.
Забегая немного вперёд, можно констатировать, что на момент нанесения удара по Перл-Харбору в декабре 1941, Императорская армия имела в Китае 35 дивизий и 29 отдельных и смешанных бригад, что составляло до 80% её общей численности (51 расчётная дивизия на то же время. По бригадам, к сожалению, данных у автора нет). В 1940-м цифра была несколько меньшей, но 29-30 дивизий и значительное число бригад, а также вспомогательных, штабных, снабженческих соединений в Поднебесной сражались и несли гарнизонную службу совершенно точно. Это, конечно, ещё не та величина, которая могла бы истощить Японию, исчерпать её возможности по продолжению борьбы. И, всё же, это было уже очень много – и очень дорого. От благотворного влияния на экономику, позволявшего абсорбировать потенциальных безработных и подстёгивать производство военными заказами, война перешла на новую, разорительную ступень.
Зимнее наступление кончилось, но отдельные его последствия японцы были вынуждены ликвидировать уже по весне. Как мы помним, наибольших успехов НРА добилась на участке 8-го военного района – в провинции Суйюань, Внутренней Монголии, где уже успел оформиться прояпонский Мэнцзянь. Защита марионетки, при том, что в целом регион был малонаселённым и бедным, приобрела большую политическую значимость, как пример того, способны или нет, японцы обеспечить существование и оборону “своих” политических образований на территории Поднебесной. 3 февраля 1940 экстренно сколоченная ударная группа Императорской армии захватила город Уюань и, спустя несколько суток, деблокировала Кавалерийскую группу японской гарнизонной армии Внутренней Монголии в Баотоу.
Китайцы, однако, с поражением не смирились. Ситуация на фронте продолжала оставаться неясной. Японцев совершенно очевидно не хватало для построения нормальной плотности обороны в поле, а концентрирующиеся в городах отряды вновь можно было попытаться отрезать, или, как минимум, обойти. В целом позиция Императорской армии была довольно неудобной – части 8-го района НРА нависали на фланге. 16 марта войска 35-го корпуса Фу Цзои начали повторную наступательную операцию: пока Новая 4-я дивизия сдерживала натиск японцев западнее Линьхэ, остальные части корпуса тайно выдвинулись на восток, ночью 20 марта неожиданно ворвались в Уюань. То, что подобные манёвры не были своевременно обнаружены – явный провал войсковой разведки японцев, который закономерно привёл к серьёзным последствиям. Днём 21 марта город был взят, а остатки японского гарнизона отступили на север. 22 марта китайские войска блокировали путь от Уюань к Хуанхэ.
Японское командование попыталось перебросить на 80 грузовиках 600 человек в зону севернее Уюани (весьма наглядное свидетельство того, насколько скромные резервы остались в распоряжении Императорской армии на этом участке, хотя бы и второстепенном, весной 1940), но они наткнулись на китайскую 101-ю дивизию из состава 81-го корпуса Ма Хунбиня, и три дня не могли прорвать её оборону. 25 марта, бросив в бой ещё 3 тысячи человек, а главным образом благодаря авиационной и артиллерийское поддержке японские войска наконец смогли форсировать реку и 26 марта вернуть Уюань. Впрочем, успех оказался недолгим и непрочным. Почти сразу последовали контратаки. В конечном счёте положение гарнизона в Уюани оказалось таким рискованным и чреватым окружением и гибелью, что его сочли за лучшее оставить. 1 апреля в город вошли кавалерийские и партизанские китайские части, а к 3 апреля японцы были отброшены ещё дальше на восток. Вскоре бои здесь заглохнут – фактически до конца войны, до 1945. Никаких существенных последствий для сторон они не возымеют. Но звонок для Императорской армии вышел более чем тревожный.
В конечном счёте, идя вразрез с собственной генеральной линией, японцы были просто вынуждены организовать собственный достаточно масштабный удар, потому как был риск, подтверждавшийся событиями вокруг Уюани, что НРА может начать повторную атаку по всему фронту если и не немедленно, то весьма скоро. Упредить китайцев было сочтено менее рискованным. 1 мая 1940 началась так называемая Битва за Цзаоян (иногда за Цзаоян и Ичан). То, что это была явная импровизация, наглядно видно из наряда сил. К операции привлекались наскоро сколоченные боевые группы и отряды из тех войск, которые удавалось освободить от задач обороны и направить в дело. Глобально наступали 11-я армия Ваитиро Сонобэ и 13-я армия Сигеру Савады. Обе – из состава Экспедиционной армии в Китае. А вот если перейти на уровень ниже… Некоторые дивизии шли в бой более-менее цельными, но, всё же, в основном наблюдалось что-то в таком роде: отряд «Икэда» (6-я пехотная дивизия и 3 пехотных батальона), отряд «Огава» (34-я пехотная дивизия и 2 пехотных батальона), отряд «Ёсида» (смешанные пехотные батальоны, артиллерийский полк и полк зенитной артиллерии), отряд «Мацуи» (22-я пехотная дивизия, 3 пехотных батальона), отряд «Ханган» и другие. Не будет большим преувеличением сказать, что, впервые за всю войну, части НРА были, в общем, более упорядоченными.
Несмотря на всё вышеперечисленное, план атаки был довольно любопытным и, в целом, разумным. По форме он первоначально будто бы соответствовал броску вдоль Янцзы по обеим её сторонам на новую столицу Гоминьдана – Чунцин. Если бы Императорская армия действительно попыталась бы это сделать, то её полководцев нельзя бы было назвать иначе, чем безответственными кретинами. От Ухани до Чунцина по прямой 760 километров – почти столько же, сколько до Шанхая, моря и начала маршрута снабжения. Ударная группировка столкнулась бы с чудовищными проблемами в смысле обеспечения и подвоза, темп продвижения не имевших подвижных соединений японцев был бы более чем скромным, а конфигурация фронта просто напрашивалась на китайский контрудар. Из гипотетически захваченного Чунцина у интервентов была бы только одна дорога – назад, по ими же выжженной местности, как у Наполеона при отходе из Москвы. И это ещё в лучшем случае. Вот только замысел генерала Нисио Тосидзиро – командующего Экспедиционной амией в Китае, был много интереснее. Некоторое время спустя после того, как фронт НРА был прорван, а на флангах у идущих вперёд японских частей стали накапливаться ударные группы для будущих клещей, неожиданно вектор наступления изменился с удара в глубину на удар по фронту. Зона атаки японцев расширилась, захватив как раз те силы, которые собирались немного позже атаковать их самих. Глобально это была чрезвычайно толково организованная ловушка. Бои закончились 18 июня 1940. Императорская армия за это время успела занять дополнительную территорию, включая достаточно крупный город Ичан.
Но, что куда важнее, потери японцев составили всего 1 403 человека убитыми и 4 639 человек ранеными, в то время как НРА лишилась только убитыми 63 127 бойцов, причем из числа наиболее опытных. Цифры эти могли бы стать и ещё больше, если бы не беспрецедентно масштабное участие в воздушных битвах мая-июня советских пилотов и самолётов – наиболее интенсивное за всю Японо-китайскую войну. Тем не менее, возможное новое большое китайское наступление было заведомо сорвано.
В августе-сентябре 1940 Императорской армии придётся столкнуться с достаточно серьёзным натиском на свои позиции, но организатором его выступят почти исключительно коммунисты, а итогом явится чуть ли не возобновление Гражданской войны в Поднебесной. Об этом событии – Битве 100 полков, послужившей поворотным пунктом, после которого трещины в монолите Единого фронта расширились так, что практически раскололи его, мы будем говорить в следующей главе.