Афганско-пыльное

Пыль. Рыжая песочная мелочь забивается в воротник, междутканевое пространство и мозг. Мозг, мне кажется, она пропесочила насквозь. Я иду, перебирая ногами из последних сил. Я выскребаю их из последних карманов и уголков души. Надо дойти. Доползти, долежать. А как иначе?

На моих плечах висит Артур. Мы познакомились уже здесь и как-то сразу странно сроднились. Приехали почти одновременно - я чуть раньше, он чуть позже. Я маленький, жилистый и очень сильный внутри, он большой, рельефный и очень сильный снаружи. В палатке раскидывая рюкзак, он был уверен в себе, но как будто искал поддержки. Я лежал поодаль, наблюдая за ним. А потом импульсным рывком встал и подошел, материализуясь из темной глубины палатки - он пожал широкую ладонь, я офигел от силы рукопожатия, и больше мы особо не расставались. Вылазки почти все проходили вместе, ели, спали. Иногда ночью он будил меня посреди сна. Мы выходили чуть подальше от лагеря, задирали головы вверх и смотрели на звезды. Бескрайнее небо было бездонным куполом. Бездна без дна - без дна понимания, без дна боли, без дна крови. Мир без дна. Бездна. Мир без мира. Бездна. 

И только небо как покрывало накрывало нас и все вокруг. Только небо напоминало о жизни там. В такие моменты я рассказывал Артуру о Вере. И о маленькой Верочке, что растет внутри моей большой Веры. Почему-то я уверен, что будет девочка. Только эти мысли согревают нутро, когда ты палишь по душманам, срезая их гроздьями как виноград. Из них тоже льется вино - тягучее, густое, липкое. От него сложно отмыться. Вымыв руки, душу не отмоешь. 

Артур старается опираться ногами. Ноги перебиты и не слушаются. Этим он только мешает. Выволоком вытащил его из последней передряги. Никогда не думал, что могу поднять неподнимаемое - откуда только силы взялись. 

Артурище старается, зараза, облегчить вес, но делает только хуже. От его попыток стать на ноги, нас ведет как по гололеду. 

Говорю об этом. Отзывается: 

- Ээээ, так вот почему столько песка понасыпали.

Шикаю на него для порядка. Он дуется. Широкий как шкаф мужик, а дуется как ребенок. Он честно делает вид, что живой. Живой и очень тяжелый. Тяжелый и очень надутый. Но такой свой. Как будто брат, который когда-то умер. Нашелся.

Пока я гоняю мысли в голове, вспоминая как мы познакомились, сколько прошли вместе, мы незаметно доходим до кишлака. (Вижу его будто распахнув глаза. До этого шел с закрытыми?)

Пустой, похоже разбитый и брошенный. Такой же полный пыльной рыжести как и все вокруг. Выдыхаю - наконец отдохнём. Жрать здесь нечего, но можно восстановить силы и хоть чуть, но поспать. Сил нет настолько, что мне кажется, будто стоит только поймать спиной ощущение опоры, и веки слипнутся сами, я провалюсь в темноту и усну. 

Входы бездушно зияют на нас справа и слева. Из них сама бездна всматривается в нас. Справа.

Гро/хот резко разрезает мир на части. Б-о-л-ь жгуче рвет внутренности и выворачивает наизнанку. Мгновение я держусь на ноге Артура и клубком стекаю вниз.

Мархаба делает чай. Ахмед стоит на пороге кишлачного сооружения с винтовкой наперевес. Крестится трясущейся рукой: «Аллах простит, я не хотел». 

Мархаба разводит руками, шепчет: «Добей. Добей, и никто не узнает».

Ахмед бредет к двум друзьям - маленькому и большому. Маленького тела не видно, оно полностью спрятано, погребено, защищено под вторым, большим. Живым.

Взваливает на плечи и тащит к себе.

Мархаба наливает чай.

В две пиалы.