Дождь усилился.
Он барабанил по карнизу, и этот звук как будто касался нервных окончаний, раздражая их. Шум дождя и завывание ветра — в данный момент для Марка не существовало в этом мире ничего более ненавистного. Он подумал о невыносимо долгих зимних вечерах, которые наступали всегда внезапно и грубо, как маньяк, стремившийся подавить волю жертвы. В кадетском корпусе эти вечера неизменно сопровождались унылым завыванием ветра. В свете фонарей всегда тщательно очищенный от снега плац смотрелся каким-то чересчур уж пустынным и… может быть слегка зловещим? Марк улыбнулся своим мыслям. Зловещий. Дине бы понравилось это сравнение. Наверное, нечто похожее должен был испытывать ребёнок, который возвращается домой из школы после шестого урока второй смены и вдруг понимает, что он уже не один.
Очищенный от снега плац и свет фонарей, освещавших территорию корпуса, остались в прошлом, но тоска никуда не делась. Она навсегда поселилась в его памяти, напоминая о себе вот такими дождливыми и ветреными ночами.
— Знаешь, почему тут так жутко? — спросил однажды у Марка его на тот момент лучший друг.
— Почему?
Они пришли в свой кабинет уже после отбоя, чтобы дорисовать плакат к 8 марта. Во всём корпусе царила тишина, и только лампы дневного света негромко гудели под потолком. Шёл снег, и Марк с тоской думал о том, что завтра их поднимут в шесть утра убирать плац. И не имеет значения, прекратится снег или нет. В этом году весна по всем признакам должна была стать поздней и холодной.
— Раньше это был интернат для трудных подростков, — сказал друг.
— Я не знал об этом.
Друг кивнул.
— Тебе никто об этом не расскажет, потому что история — так себе. Гнилая история.
— Почему?
Друг перешёл на шепот, и Марку стало слегка не по себе. Ему показалось, что свет стал на тон темнее, как будто в сети резко сбросили напряжение.
— Потому что на детей всем было плевать, воспитатели закрывали глаза на многие вещи, а кое-кто и сам был не прочь поразвлекаться с воспитанниками.
— Не верю, — сказал Марк, — такие истории можно услышать про каждый…
— Интернат расформировали после того, как на дереве повесилась девочка. В предсмертной записке она обвинила во всём одного из воспитателей. Уж не знаю, что он с ней делал…
— Дерево, которое растёт у тира? — уточнил Марк.
— Да. Марк, говорят, что тех, кто нарушал дисциплину, закрывали в подвале. И туда ночью приходил один… воспитатель, чтобы разобраться с нарушителями.
— Чтобы объяснить нарушителям, как нужно себя вести, — негромко сказал Марк. Друг кивнул. За окном протяжно охнул ветер, и оба парня посмотрели в сторону темноты, от которой их отделяло стекло.
— Кое-кто из старшеклассников утверждает, что на стенах подвала до сих пор сохранились надписи с мольбами о помощи.
— Серьёзно?
Друг кивнул. Марк обмакнул кисточку в оранжевую краску и начал разукрашивать букву «м». Он не особо верил в историю, которую рассказал друг, но ведь интернат действительно расформировали — факт. Могло ли это произойти после смерти ребёнка?
не просто смерти, а с.а.м.о.у.б.и.й.с.т.в.а
— Ну, допустим, так всё и было на самом деле, — сказал Марк и занялся буквой «а», — и чем всё закончилось?
— Тот воспитатель, которого девочка обвинила в своей смерти, исчез, — ответил друг, по-прежнему не сводя глаз с тёмного окна, за которым сеяла холодная крупа.
— Но это ещё не самое страшное.
Марк выпрямиться, с недоумением глядя на друга. Ему было непонятно, что может быть страшнее случившегося. Девочка умерла, а виновный в её смерти исчез.
Марк подумал о другой девочке, и ему вдруг стало страшно. Он понятия не имел, как Дина жила всё это время, а ведь вполне могло получиться так, что и она нуждалась в помощи и защите. Ну… мало ли.
ну, давай начнём с того, что этой конкретной девочке уже тринадцать лет, и она совсем не беззащитная
Как-то не успокоило.
— Когда начали разбираться, что произошло, выяснили, что этот воспитатель был опасным маньяком, которого искали уже давно. А он поселился на границе с Китаем и продолжил своё дело.
— Неужели это всё правда? — спросил Марк.
— Если верить интернету, его ищут до сих пор. Безрезультатно.
Марк повернулся к двери, как будто ожидал, что воспитатель, о котором ему только что рассказал друг, сейчас войдёт в кабинет, чтобы проверить, нарисовали они плакат или нет. И если нет…
сейчас мы спустимся в подвал, и я преподам тебе урок хорошего поведения
— Как-то всё равно с трудом вериться в эту историю, — сказал Марк, и его мысли вернулись к Дине. Собственно… почему бы и нет? Ей было уже не десять лет…
вот именно, и ты ей стал безразличен
— Дело твоё. Хочешь верь, хочешь… — друг пожал плечами.
— А можно как-то попасть в этот подвал? — спросил Марк.
— Точно знаю, что ключ есть к одного человека, — ответил друг, — и есть шанс, что он нам его даст…
Марк понял, что засыпает. Он помнил, что нужно позвонить Климу, потому что у Дины возникли какие-то проблемы, но не мог заставить себя открыть глаза. Шум дождя вцепился в него мёртвой хваткой, решительно, но нежно нашёптывая на ухо слова, сопротивляться которым не было ни сил, ни желания.
в этот первый день осени
Марк слабо дёрнулся и застонал, пытаясь открыть глаза.
я выбираю любовь в первый день осени
Так или иначе, но сестра друга всегда присутствовала в его жизни и мыслях. Марк думал о Дине слишком часто для парня, который утверждал, что не испытывает к ней никаких чувств. Он предполагал, что рано или поздно она снова появится в его жизни, но оказался не готов к этому. Вернее, оказался не готов к собственной реакции на её появление.
— Марк, а правда, что когда-то на месте кадетского корпуса был интернат?
— почему спрашиваешь?
— а правда, что там произошла трагедия? девочка повесилась
— кто тебе рассказал об этом?
— один мальчик
— что за мальчик?
— какая тебе разница? так это правда? Марк, говорят, что призрак этой девочки до сих пор живёт там
— не встречал. так что за мальчик?
И тишина в ответ. Всё правильно, его это не касалось.
Но он всё равно пришёл к ней восьмого марта, чтобы подарить букет жёлтых тюльпанов.
— Как это мило, — сказала её мама, с улыбкой глядя на цветы, и Марк спросил себя, а знает ли она о чувствах дочери к нему.
— Она будет очень рада.
— Она дома? — спросил Марк.
— Марк, она дома, но, наверное, спит.
— Спит? — повторил Марк, как будто не понимал, что означает это простое слово.
— Она простыла, — сказала мама девушки, — несколько дней держалась высокая температура, она вообще практически не спала. Сегодня стало полегче, и она уснула. Не хочется будить.
— Нет, конечно, нет. А можно я загляну к ней и просто оставлю цветы?
Он понимал, как глупо это звучит со стороны, и был уверен, что получит вежливый, но твёрдый отказ, однако ошибся.
— Конечно, — сказала она.
Дина лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку. Она была одета в широкую вязаную кофту с растянутой горловиной и широкие джинсы. Одеяло, которым мама заботливо укрыла девушку, валялось на полу. Марк смотрел на Дину, подмечая детали, на которые раньше просто бы не обратил внимания: затруднённое дыхание, тёмные круги под глазами, нездоровый румянец и влажные от пота волосы на висках.
— С праздником, девочка моя хорошая, поправляйся, — прошептал Марк и прикоснулся губами к её горячей щеке, потом положил цветы на подоконник и вышел из комнаты.
Он надеялся, что Дина напишет ему что-нибудь, хотя бы просто «спасибо» или… «ненавижу тюльпаны», он был бы рад даже этому, но она промолчала. Не то, что бы он очень уж расстроился из-за этого, но появилась какая-та смутная тревога: девочка повзрослела, и он окончательно потерял её.
И точно так же она поступила несколько дней назад, когда он написал ей и предложил встретиться.
Что означало это молчание? Марк хотел и не хотел этого знать.
когда-нибудь я стану взрослой, независимой и красивой, и у тебя не останется другого выбора, кроме как…
— …влюбиться в тебя, — пробормотал Марк, засыпая.
(продолжение👇)
ССЫЛКА на подборку «Пустота: сны об одиночестве»