II
ПРИЗНАНИЯ
— Прежде всего, куда мы направляемся? — спросила Маргарита. — Надеюсь, не к Мельничному мосту?.. Со вчерашнего дня я уже достаточно нагляделась на убийства.
— Я позволю себе доставить ваше величество…
— Прежде всего мое величество просит тебя забыть мое величество… Так куда ты меня доставишь?
— В дом Гизов, если только вы не примете другого решения.
— Нет, нет, Анриетта! Я согласна. А там нет герцога Гиза и твоего мужа?
— О нет! — воскликнула герцогиня с такой радостью, что изумрудные глаза ее даже засверкали. — Нет ни моего шурина, ни мужа, никого! Я свободна, как ветер, как птица, как облака… Свободна, вы слышите, королева? Понимаете ли вы, сколько счастья в этом слове — «свободна?» Хожу куда хочу, распоряжаюсь как хочу!.. Ах, бедняжка королева! Вы не свободны! Вы и вздыхаете от этого…
— Ходишь куда хочешь, распоряжаешься как хочешь! И это все? И вся твоя свобода сводится лишь к этому? Уж очень ты весела, есть у тебя что-то, кроме свободы?
— Ваше величество, вы обещали начать признания.
— Опять «ваше величество!» Послушай, Анриетта, мы поссоримся! Разве ты забыла наш уговор?
— Нет. Быть к вам почтительной на людях и твоей безрассудной поверенной с глазу на глаз. Не так ли, мадам? Не так ли, Маргарита?
— Да, да! — ответила с улыбкой королева.
— Никаких родовых споров, никакого коварства в любви; все честно, благородно, откровенно; словом, оборонительный и наступательный союз, имеющий единственную цель: искать и на лету хватать ту мимолетность, которая зовется счастьем, если оно для нас найдется.
— Прекрасно, моя герцогиня! Именно так! И в знак возобновления нашего договора поцелуй меня.
И две прелестные женщины, одна бледная, охваченная грустью, другая розовая, белокурая и радостная, изящно наклонили друг к другу свои головки и так же крепко, как и мысли, соединили свои губки.
— Так, значит, есть что-то новое? — спросила герцогиня, жадно и с любопытством глядя на Маргариту.
— Разве мало новостей принесли эти последние два дня?
— Ах! Я говорю о любви, а не о политике. Когда нам будет столько лет, сколько королеве Екатерине, мы тоже займемся политикой. Но нам, красавица королева, по двадцать лет — поговорим же о другом. Слушай, ты замужем по-настоящему?
— За кем? — смеясь, спросила Маргарита.
— Ох, ты успокоила меня!
— Знаешь, Анриетта, то, что успокоило тебя, меня приводит в ужас. Мне не миновать быть замужем по-настоящему.
— Когда же?
— Завтра.
— Вот так так! Правда? Бедная подружка! И это так необходимо?
— Совершенно.
— Дьявольщина, как говорит один мой знакомый. Это очень грустно.
— У тебя есть знакомый, который говорит «дьявольщина?» — спросила Маргарита.
— Да.
— А кто он такой?
— Ты все время расспрашиваешь меня, а ведь рассказывать должна ты. Кончай свое, тогда начну я.
— В двух словах — вот что: король Наваррский влюблен в другую, а мной не интересуется. Я ни в кого не влюблена, но не хочу принадлежать и ему. А между тем нам обоим необходимо изменить свое представление о нашем браке или, по крайней мере, сделать вид, что мы его изменили; срок для этого — завтрашнее утро.
— Что ж тут трудного?! Перемени свое представление, и — уж будь уверена! — свое он переменит!
— Вот в том-то и трудность, что мне меньше, чем когда-либо, хотелось бы менять свое.
— Надеюсь, это только в отношении мужа?
— Анриетта, меня тревожит совесть.
— В каком смысле?
— В религиозном. Ты делаешь различие между католиками и гугенотами?
— В политике?
— Да.
— Конечно.
— А в любви?
— Милый друг, мы, женщины, до такой степени язычницы в этом вопросе, что допускаем любые секты и поклоняемся нескольким богам.
— В одном-единственном, не так ли?
— Да, да, — ответила герцогиня с чувственным огоньком в глазах, — в том боге, у которого повязка на глазах, на боку колчан, а за спиною крылья и кого зовут Амур, Эрос, Купидон. Дьявольщина! Да здравствует служение ему!
— Однако у тебя очень своеобразный способ ему служить: ты швыряешь камнями в головы гугенотов.
— Будем поступать хорошо, а там пусть себе болтают что хотят. Ах, Маргарита! Как извращаются и лучшие понятия, и лучшие поступки в устах толпы!
— Толпы?! Но, помнится, тебя-то расхваливал мой брат Карл?
— Твой брат Карл, Маргарита, страстный охотник, целыми днями трубит в рог и от этого очень похудел… Я не принимаю даже его похвал. Кроме того, я же ответила ему… Ты разве не слыхала?
— Нет, ты говорила слишком тихо.
— Тем лучше, мне придется больше рассказать тебе… Да, Маргарита! А чем кончаются твои признания?
— Дело в том… в том…
— В чем?
— В том, что если твой камень, о котором говорил брат мой Карл, имел политическое значение, то я лучше воздержусь, — смеясь, ответила королева.
— Ясно! — воскликнула Анриетта. — Ты избрала себе гугенота. Тогда, чтобы успокоить твою совесть, я обещаю тебе в следующий раз тоже избрать своим любовником гугенота.
— Ага! Как видно, на этот раз ты избрала католика?
— Дьявольщина! — воскликнула герцогиня.
— Ладно, ладно! Все понятно.
— А каков наш гугенот?
— Я его не избирала; этот молодой человек для меня ничто, и, вероятно, никогда ничем не будет.
— Но это не причина, чтобы не рассказать мне о нем; ты знаешь, как я любопытна. Так все-таки каков же он?
— Несчастный молодой человек, красивый, как Нисос Бенвенуто Челлини, укрылся у меня, спасаясь от убийц.
— Ха-ха-ха! А ты сама его чуть-чуть не поманила?
— Бедный юноша! Не смейся, Анриетта, — в эту минуту он еще находится между жизнью и смертью.
— Он болен?
— Тяжело ранен.
— Но раненый гугенот в теперешние времена — большая обуза! И что ты делаешь с этим раненым гугенотом, который для тебя ничто и никогда ничем не будет?
— Я его прячу у себя в кабинете и хочу спасти.
— Он красив, он молод, он ранен; ты его прячешь у себя в кабинете, ты хочешь его спасти; тогда твой гугенот будет крайне неблагодарным человеком, если не проявит большой признательности!
— Он ее уже проявляет; боюсь только… не больше ли, чем мне хотелось бы.
— А этот бедный молодой человек… тебя интересует?
— Только по-человечески.
— Ох уж эта человечность! Бедняжка королева, вот эта добродетель и губит нас, женщин.
— Да, ты понимаешь — ведь каждую минуту могут войти ко мне и король, и герцог Алансонский, и моя мать, и, наконец, мой муж!
— Ты хочешь попросить меня, чтобы я приютила у себя твоего гугенотика, пока он болен, а когда он выздоровеет, вернуть его тебе, не так ли?
— Насмешница! Нет, клянусь тебе, что я не преследую такой далекой цели, — ответила Маргарита. — Но если бы ты нашла возможность спрятать у себя несчастного юношу, если бы ты могла сохранить ему жизнь, которую я спасла, то, конечно, я была бы искренне тебе признательна. В доме Гизов ты свободна, за тобой не подсматривают ни муж, ни шурин, а кроме того, за твоей комнатой, куда, к счастью для тебя, никто не имеет права входить, есть кабинет вроде моего. Так отдай мне на время этот кабинет для моего гугенота; когда он выздоровеет, ты отворишь клетку, и птичка улетит.
— Милая королева, есть одно затруднение: клетка занята.
— Как? Значит, ты тоже спасла кого-нибудь?
— Об этом-то я и говорила твоему брату Карлу!
— А-а, понимаю — вот почему ты говорила так тихо, что я не слышала.
— Послушай, Маргарита, это замечательное приключение, не менее прекрасное, не менее поэтичное, чем твое. Когда я оставила тебе шестерых телохранителей, а с шестью остальными отправилась в дом Гизов, я видела, как поджигали и грабили один дом, отделенный от дома моего брата только улицей Катр-Фис. Вхожу к себе в дом, вдруг слышу женские крики и мужскую ругань. Выбегаю на балкон, и прежде всего мне бросается в глаза шпага, своим сверканием словно озарявшая всю сцену. Я залюбовалась этим неистовым клинком: люблю красивое!.. Затем, естественно, стараюсь разглядеть и руку, приводящую в движение клинок, и того, кому принадлежит сама рука. Гляжу туда, откуда доносятся крики и звон шпаг и вижу наконец мужчину… героя, своего рода Аякса, сына Теламона, слышу его голос — голос Стентора, прихожу в восхищение, вся трепещу, вздрагиваю при каждом угрожающем ему ударе, при каждом его выпаде; четверть часа я испытывала такое волнение, какого, поверишь ли, я не чувствовала никогда, — я даже не думала, что оно вообще возможно. Я стояла молча, затаив дыхание, забыв себя, как вдруг герой мой скрылся.
— Как это случилось?
— На него свалился камень, брошенный в него какой-то старухой. Тогда, подобно Киру, я обрела голос и закричала: «Ко мне! На помощь!» Прибежали мои телохранители, подхватили его, подняли и перенесли в ту комнату, которую ты просишь для твоего питомца.
— Увы! Я понимаю тебя, Анриетта, и тем больше, что твое приключение почти такое же, как мое.
— С той только разницей, моя королева, что я подданная моего короля и верная католичка и мне не нужно куда-то прятать моего Аннибала де Коконнаса.
— Его зовут Аннибал де Коконнас? — повторила Маргарита и расхохоталась.
— Грозное имя, не правда ли? — сказала Анриетта. — И тот, кто носит это имя, его достоин. Какой боец, дьявольщина! И сколько крови пролил! Надень свою маску, милая королева, вот и наш дом.
— Зачем же маска?
— Затем, что я хочу показать тебе моего героя.
— Он красив?
— Во время битвы он мне казался бесподобным. Правда, то было ночью, в зареве пожарищ. Сегодня утром, при дневном свете, должна признаться, он показался мне похуже. Тем не менее думаю, что он тебе понравится.
— Итак, моему подопечному отказывают в доме Гизов; очень жаль, потому что дом Гизов — самое последнее место, где вздумают разыскивать гугенотов.
— Нисколько не отказывают: сегодня же вечером я велю перенести его сюда; один будет лежать в правой части комнаты, а другой — в левой.
— Но если они узнают, что один из них протестант, а другой — католик, они съедят друг друга.
— О, этого можно не опасаться. Коконнас получил такой удар в лицо, что почти ничего не видит; а у твоего гугенота такая рана в грудь, что он почти не может двигаться… а кроме того, внуши ему не говорить на темы религии, и все пойдет как нельзя лучше!
— Да будет так!
— Решено! Теперь войдем в дом.
— Благодарю, — сказала Маргарита, пожимая руку своей приятельнице.
— Здесь, мадам, вы опять будете вашим величеством, — предупредила герцогиня Неверская, — и разрешите мне принять вас в доме Гизов, как это подобает по отношению к королеве Наваррской.
И герцогиня, сойдя с носилок, почти стала на одно колено, чтобы помочь выйти Маргарите, потом, указав рукой на двери в дом, охраняемые двумя часовыми с аркебузами, последовала за королевой, которая величественно шествовала впереди герцогини, сохранявшей смиренный вид все время, пока они были у всех на виду. Придя к себе в комнату, она затворила дверь и позвала свою камеристку, очень подвижную сицилианку.
— Мика, — обратилась она к ней по-итальянски, — как здоровье графа?
— Все лучше и лучше, — ответила камеристка.
— А что он делает?
— Думаю, что сейчас он закусывает.
— Это хорошо, — сказала Маргарита, — раз вернулся аппетит, это добрый признак.
— Ах, правда, я ведь и забыла, что ты ученица Амбруаза Парэ. Ступай, Мика.
— Ты отсылаешь ее? — спросила Маргарита.
— Да, пусть сторожит нас.
Мика вышла.
— Теперь, — обратилась герцогиня к Маргарите, — ты сама войдешь к нему или пригласить его сюда?
— Ни то, ни другое; я хочу посмотреть на него, но невидимкой.
— Так на тебе же будет маска!
— Он может потом узнать меня по волосам, по рукам, по украшениям…
— О, до чего стала осторожна милая королева, с тех пор как вышла замуж!
Маргарита улыбнулась.
— Тогда… есть только один способ, — продолжала герцогиня.
— Какой?
— Посмотреть на него в замочную скважину.
— Хорошо, веди меня.
Герцогиня взяла Маргариту за руку и подвела ее к двери, завешенной ковром, затем стала на одно колено и приникла к замочной скважине.
— Отлично, — сказала герцогиня, — он сидит за столом лицом к нам. Иди посмотри.
Королева Маргарита заняла место своей приятельницы и тоже приникла к замочной скважине. Коконнас, как и говорила герцогиня, сидел за столом, уставленным всякими яствами, и, несмотря на свои раны, отдавал им должное.
— Ах, Боже мой! — воскликнула Маргарита, отстраняясь.
— Что такое? — спросила герцогиня удивленно.
— Невероятно! Нет!.. Да! Клянусь душой, это тот самый!
— Какой «тот самый?»
— Тсс! — прошептала Маргарита, поднимаясь и хватая за руку герцогиню. — Тот самый, который хотел убить моего гугенота, ворвался за ним ко мне в комнату и на моих глазах ударил его шпагой! Какое счастье, Анриетта, что он не видел меня здесь!
— Значит, ты видела его в бою? Не правда ли, он прекрасен?
— Не знаю, — ответила Маргарита, — я смотрела только на того, кого он преследовал.
— А как зовут того гугенота, которого он преследовал?
— Ты не скажешь его имени своему католику?
— Нет, даю слово.
— Лерак де Ла Моль.
— Но каков он теперь, по-твоему?
— Господин де Ла Моль?
— Нет, господин Коконнас.
— Как тебе сказать? — ответила Маргарита. — По-моему… — Она остановилась.
— Ну, ну, — настаивала герцогиня, — как видно, ты сердишься на него за то, что он ранил твоего гугенота?
— Мне кажется, — смеясь, ответила Маргарита, — что мой гугенот в долгу не остался, и такой рубец, какой он оставил твоему под глазом…
— Значит, они квиты, и мы можем их примирить! Присылай своего раненого ко мне.
— Не теперь, попозже.
— Когда же?
— Когда ты переведешь своего католика в другую комнату.
— В какую же?
Маргарита только взглянула на свою приятельницу, не сказав ни слова, герцогиня тоже посмотрела на Маргариту и рассмеялась.
— Ну, хорошо! — сказала герцогиня. — Итак — союз! Более тесный, чем когда-либо.
— Искренняя дружба, и навсегда! — ответила королева.
— Какой же наш пароль, наш условный знак — на случай, если мы понадобимся друг другу?
— Тройное имя твоего триединого бога: Eros-Cupido-Amor. Приятельницы еще раз расцеловались, в двадцатый раз пожали друг другу руки и расстались.