В общем, первая часть атаки была станичниками разыграна, как по нотам... Стрелками на вершине баррикады командовал сотник Трофим Горелик. После расправы с вражескими бомбардирами и нейтрализации ногайского орудия, он приказал обрушить свинцовый град на задние ряды сражавшихся на мосту солтан-аульцев.
Всего полтора десятка казаков, стреляющих без промаха каждые десять-пятнадцать секунд, поддерживаемые полусотней заряжающих ружья товарищей, существенно повлияли на начальном этапе боя за виадук. Непрекращающийся смертоносный огонь по головам зажатых в толпе ногайцев заметно проредил их войско... И не спрятаться, не сбежать от казачьих пуль солтан-аульцам, стоявшим без дела позади своих сражавшихся соратников, не было никакой возможности!
Большинству ногайских воинов, оказавшихся в этой теснине на мосту, меж двух парапетов, оставалось лишь беспомощно топтаться на месте… Сотрясая яростными криками воздух.
Однако, и с другого берега к стрелкам на гребне баррикады, прилетали пули. Верховые ногайцы-лучники гарцующие за мостом и брошенной пушкой, осознали всю бесполезностью своих стрел, которые не могли нанести врагу серьёзный урон на большом расстоянии… И тоже взялись за кремниевые ружья.
Правда, стволы имелись далеко не у всех ногайских всадников. Оружие это для солтан-аульцев было ещё в диковинку… И стоило дорого.
Да и стрелял противник из ружей, в отличии от привычных луков, беспорядочно и неточно. Татарские лошади шарахались в испуге от огня и грохота, издаваемого наездниками… И стволы ногайцы перезаряжали намного медленнее, чем казаки.
Но и при такой пальбе у солтан-аульцев случались меткие попадания… Время от времени, кто-то из станичников, стоявших на гребне захваченной баррикады, вдруг ронял оружие. И со стоном валился назад, на руки товарищей.
Впрочем, место выбывшего стрелка тут же занимал новый. Тяжёлый бой не утихал... Исход сражения за переправу всё так же оставался для наблюдателей неясным.
Быстро снарядить ружьё к стрельбе казакам помогали имевшиеся у каждого станичника при себе отмерянные заранее заряды, всегда хранимые под рукой, в газырях черкески. Этот непременный атрибут мужской одежды, перенятой у кавказских народов, включал от 16 до 24 готовых выстрелов.
Заряды, с точно отмерянной порцией пороха и круглой свинцовой пулей, хранились в специальных матерчатых футлярах… Нашитых в ряд на груди.
Сами же газыри («хьызыр» - в переводе с адыгского, буквально, «готовый»), помещаемые в эти чехольчики, представляли собой роговые или металлические трубки, с плотно подогнанными крышками. Порох в них, даже в сильный ливень, или после переправы через реку, всегда оставался сухим.
Но самое главное - казаку во время боя не нужно было тратить драгоценное время на довольно сложную подготовку каждого выстрела… Отмерять нужную порцию пороха, искать пулю и пыж.
А ещё, плотный ряд газырей на груди, служил казаку своеобразным доспехом. Он защищал воина от сабельного удара в ближнем бою... И даже от тяжёлого ранения, в случае попадания вражеской пули!
…Как полуголый и вёрткий Илья Сорока не старался уберечь сражавшегося рядом войскового атамана, прикрывая его от ногайского клинка – увы, сотник за командиром не доглядел. Иван Дмитриевич, поведший станичников за собой и оказавшийся в самом пекле боя, всё-таки, пропустил сокрушительный сабельный удар по голове от изловчившегося солтан-аульского панцирника… Лишь лохматая казацкая папаха спасла атаману жизнь.
Тем не менее, старый боец зашатался, закатил глаза… Шашка выпала у Ивана Дмитриевича из разжавшейся ладони. А ноги у казака ослабели и подкосились.
Разрубленная папаха слетела у войскового атамана с седой головы. Соратники едва успели подхватить своего раненного командира, оглушённого и отключившегося от происходящего, с залитым кровью лицом… И вывести его под руки из боя.
Освободившееся место в казачьей шеренге немедленно заняли станичники, застоявшиеся без дела во втором эшелоне... И ожесточённая схватка на мосту закипела с новой силой.
Тем временем, впавшие в ступор от происходящего, позабытые всеми невольники, продолжали безмолвно сидеть на своих камнях. Соединённые общей верёвкой рабы ошеломлённо взирали на этот, внезапно развернувшийся, прямо перед их глазами, апокалипсис...
К оцепеневшим невольникам подскочил, весь ещё охваченный горячкой боя, коренастый казак Семён Дыдымов. Красное, потное лицо его было ужасно…
Вытирая сорванным по дороге пучком травы клинок своей шашки, станичник растянул разбитые губы в жутковатой улыбке. Сплюнув кровавую слюну и подмигнув ободряюще уставившимся на него людям, казак наставительно изрёк, вкладывая клинок с розовыми разводами в ножны на поясе:
- Не суйся в волки, если хвост, как у тёлки...
Потом, окинув внимательным взглядом растерявшихся невольников, не знающих – радоваться им сейчас, или продолжать горевать дальше, Семён Дыдымов поинтересовался:
- Есть тут кто казацкого роду?
Поднялись несколько измождённых рабов... Семён подошёл к ближайшему - босоногому мужчине в рваных портах, лет тридцати на вид, с нечёсаной шапкой волос и с косматой каштановой бородой. Шея и кисти обеих рук невольника были заключены в деревянную колодку. Оковы состояли из двух половин, связанных на концах верёвками.
- Есть, - хрипло проговорил мужчина и представился. - Савелий Борода.
Семён вытащил молча кинжал из ножен на поясе… Острая сталь легко перерезала верёвки на колодке. Деревянные оковы тут же развалились, упав с глухим стуком на камни.
- Откуда ты будешь, братка? – голос у Семён потеплел.
- С Дона-батюшки… Год назад в плен к крымцам попал, - отозвался Савелий, разминая затёкшие кисти. - А уже те продали меня ногаям…
- А я - волгжский, - широко улыбнулся Семён. И тут же скривился от боли, осторожно слизывая языком побежавшую с разбитой губы кровь.
- Теперь, правда, в терском войске состою… В моздокском казачьем полку, третья сотня Игната Смекалина.
И протягивая кинжал Савелию, рукоятью вперёд, добавил:
- Дальше сам действуй… Ослобони себя от татарских верёвок и всех остальных. А я – назад! Дело у нас тут ещё не кончено... Но чую нутром, наша берёт! Чуток осталось поднажать.
Казак тряхнул головой в лохматой папахе:
- Коли Господь даст и жив буду – приду к тебе за своим кинжалом. А если нет – считай это за подарок! Поставишь потом свечку за раба Божьего Семёна Дыдымова, в первой же православной церкви... И смотри - заупокойную молитву не забудь заказать! За грешную душу, которая тебя из неволи спасла. И гляди, Савва, не обмани меня со свечкой и молитвой… Я с того света за тобой следить буду!
***
Премьер-майор князь Ратиев, уже не таясь за кустами и деревьями на вершине холма, выйдя на открытое место и значительно приблизившись к переправе, продолжал наблюдать в подзорную трубу за ходом боя на мосту. Николай Юрьевич заметно нервничал...
Итог драматического сражения за виадук всё ещё оставался непонятен и непредсказуем. Увеличительная оптика позволяла князю рассмотреть происходящее на мосту в мельчайших подробностях.
Бой шёл уже четверть часа… Но казаки теперь стояли на месте и больше не продвигались вперёд. Противники просто перемалывали друг друга, примерно, на середине виадука. Бросая на переднюю линию новых силы и оттаскивая в тыл истекающих кровью раненых.
Воины бились в жуткой тесноте... Даже невысокий каменный парапет по обоим сторонам виадука не всегда мог защитить людей от падения с моста. И, время от времени, кто-то из них, не удержавшись, срывался с края и летел с воплями в бурлящий поток.
У ногайцев на переправе имелся значительный численный перевес над атакующими. И перспектива для казаков, в этой связи, вырисовывалась самая печальная…
Когда же князь Ратиев узрел в свою оптику, как двое станичников выводят из боя раненого войскового атамана – с непокрытой головой и окровавленным лицом - только зубами скрипнул от досады. Быстрой и победоносной атаки у Ивана Дмитриевича, похоже, не получилось...
- Ваше сиятельство! – отвлёк внимание премьер-майора от картины сражения бодрый голос молодого офицера-порученца. – Господин капитан Фромгольд прибыл… С эскадроном гусар и артиллерией. Говорит, что следом за ним движется и сам генерал-майор фон Медем собственной персоной. Уже к вечеру его превосходительство с оставшимися силами нашей армии будут здесь!
Не успел порученец доложиться, как к князю подскакал на разгорячённом коне и сам капитан Фромгольд, оставивший неподалёку свой отряд гусар и артиллерию, с сопутствовавшим её тележным обозом. Вновь прибывший офицер спешился, шагнул к премьер-майору, приготовившись отрапортовать по всей форме… Но Николай Юрьевич махнул нетерпеливо рукой:
- Некогда, капитан! Вы весьма кстати подоспели с пушками. Видите, что тут у нас творится… Давайте, выдвигайте срочно свои орудия на огневую позицию!
Князь указал рукой на склон впереди:
- Вот здесь, по-моему, неплохое место для батареи… И ударьте мне немедленно по противнику, скопившемуся на подходе к виадуку! Враг постоянно подпитывают обороняющих мост свежими силами... Казакам сейчас туго приходится. Надо им помочь!
- Выручим, - кивнул капитан Фромгольд, окидывая сверху цепким, хладнокровным взглядом всю переправу и предложенное князем место на склоне для размещения орудий. – Разрешите выполнять?
- Действуйте! Только, ради Бога, виадук мне сохраните в целости.
…Когда солтан-аульцы увидели десять русских пушек, спешно устанавливаемых на господствующей высоте, прямо напротив моста, боевой дух защитников переправы зашатался. И это стало переломным моментом в сражении.
Не дожидаясь картечного расстрела своих воинов из русских орудий, ногайцы начали медленно пятиться к левому берегу, увеличивая дистанцию между собой и пушечной батареей… Яростно отбиваясь, при этом, от воодушевившихся казаков. И пытаясь всеми силами сохранять строй.
Постепенно, напирающие станичники заполонили собою весь виадук. Они ступили уже на насыпную дорогу на левом берегу, тесня врага всё дальше и дальше… А когда грохнул первый пушечный залп, и картечные ядра русских канониров, перелетев через головы казаков, врезались в толпу солтан-аульцев, противник сломался. Ногайцыи пустились в беспорядочное бегство, бросая своих убитых и раненых…
Станичники, захватив, наконец, переправу, не стали дальше преследовать и добивать отступающего врага. Свою тактическую задачу казаки выполнили. А затевать теперь погоню за побеждённым, но, по-прежнему, многочисленным противником, на чужой земле силами одного полка, - это было самонадеянно и опасно.
И станичники, с чувством исполненного долга, под командованием своих сотников, принялись дружно разбирать татарскую баррикаду, открывая русскому войску дорогу на мост. Победители относили в сторону трупы, возились с ранеными товарищами, собирали трофеи…
Итоги сражения за переправу оказались неутешительными. Полк под командованием войскового атамана Савельева потерял убитыми четырнадцать человек. И ещё двадцать шесть станичников получили ранения разной степени тяжести… Включая и самого казачьего предводителя, выбывшего из строя до конца похода.
…К вечеру, к виадуку подошли основные силы русской армии во главе с генерал-майором фон Медемом. Всё многотысячное войско, с большим тележным обозом организованно, без особых проблем, перебралось через Кубань… И за пять последующих дней завершило эту экспедицию, окончательно разгромив последние очаги сопротивления солтан-аульцев.
Глава восьмая. Радость и беда
Июль, 1769 года. Казачья община на терской луке.
В верховьях Северного Кавказа началось сезонное таяние снегов. Разлившиеся реки и даже малые ручейки в предгорьях Теберды быстро, прямо на глазах, превращались в бурные потоки, сносящие всё на своём пути.
Для армии на марше, обременённой тележным обозом, это оборачивалось непредсказуемыми сложностями. Чтобы не застрять надолго в верховьях Кубани, генерал-майор фон Медем поспешил с войском в обратный путь... На моздокскую границу.
Возвращалась в урочище русская армия не только с победой, весть о которой быстро распространилась по всему Северному Кавказу, заставив многих союзников османов задуматься – а не дороже ли себе в этой разгорающейся войне двух империй враждовать с гяурами? По крайней мере – столь явно.
Победители отходили к Моздокской крепости с богатыми трофеями. Сотни повозок, как собственных, армейских, так и отобранных у врага, везли за войском всё захваченное у солтан-аульцев, мало-мальски ценное, для участников боевого похода, имущество. А ещё следом за нагруженными арбами и телегами брели тридцать тысяч голов разного конфискованного скота – бараны, лошади, волы...
Но самое главное, что из плена и рабства армия фон Медема в это военное лето освободила множество татарских невольников. Среди сбросивших с себя тяжкое ярмо раба были и казаки, и грузины, и армяне, и осетины, и ингуши…
Забегая вперёд скажем, что вскоре после разгрома, остатки вооружённых сил солтан-аульцев в очередной раз покаялись перед русской государыней в своих политических ошибках. И, вернувшись в разорённые селения, поспешили присягнуть на вечную верность Санкт-Петербургу.
Однако военный поход с вразумлением солтан-аульцев не закончился. На обратном пути к Тереку генерал-майор фон Медем сформировал и отделил от своих основных сил летучий ударный отряд. В подразделение вошли, главным образом, казаки и часть калмыцкой кавалерии.
Поставив во главе этого сборного отряда хорошо показавшего себя в недавних боевых делах князя Ратиева, командующий армией отправил Николая Юрьевича, в первой половине июля, вперёд основного войска, к верховьям Кумы… В земли Большой Кабарды.
Здесь, объединённым силам под началом премьер-майора предстояло выполнить особую задачу. Для чего командующий армией придал отряду князя ещё и небольшую конную группу кабардинских воинов, верных России и хорошо знающих местность, куда направлялось малое летучее войско.
Именно на берегах Кумы, по сведениям разведчиков, поселился с единомышленниками, после поражения на реке Эшкакон, сбежавший Мисост Баматов. Этот молодой кабардинский князь, окруживший себя преданными людьми, отнюдь не успокоился.
По донесениям, поступавшим к генерал-майору фон Медему от верных горцев, Мисост Баматов, едва оправившись после разгрома, вновь начал подбивать соплеменников на всеобщее вооружённое восстание. Причём, не только против русских оккупантов исконных кабардинских земель, но и против ведущих себя хозяевами в адыгских селениях пришлых турок и крымских татар... Неугомонный возмутитель спокойствия, по-прежнему, ратовал за полную и абсолютную независимость черкесов от всех.
…Отряд премьер-майора Ратиева, встретившись в верховьях Кумы с вооружёнными силами адыгов, спешно собранных Мисостом Баматовым, разгромил войско молодого кабардинского владельца. Кроме многочисленных убитых в сражении, победителями было взято в плен 270 человек.
Всех этих кабардинских воинов русская императрица позже простила… И велела командующему армией генерал-майору фон Медему отпустить пленённых с Богом. По указу Екатерины Второй помилованные и их семьи были переселены на реку Баксан, правый приток Малки.
А князь Мисост Баматов вновь уцелел в кровопролитном бою с отрядом премьер-майора Ратиева. И даже не был ранен!
Кабардинский предводитель, сопровождаемый несколькими верными слугами, опять сбежал в горы… Когда понял, что сражение с русскими проиграно.
Впрочем, вскоре молодой князь сам явился к месту, определённому ему чиновниками Сената в Санкт-Петербурге для постоянного проживания с подвластными людьми. Мисост Баматов сдался губернским властям и чистосердечно раскаялся в совершённых им ошибках… Пообещав больше никогда не воевать с Российской империей.
Екатерина Вторая так же великодушно простила и молодого князя… Весь кабардинский народ в то лето, как и солтан-аульцы, был приведён к присяге на подданство России. Знать этих двух северокавказских племён осознала, что дальнейшая неравная война с Санкт-Петербургом для них просто самоубийственна. Невосполнимые потери в людях и территориях грозили власть имущим представителям национальных меньшинств постепенным угасанием их знатных родов… И исчезновением с политической карты.
Простые же кабардинцы, порядком уставшие от бесперспективной и бессмысленной вражды своей честолюбивой элиты с русскими, выдвинули командующему кавказской армией фон Медему своё коллективное, выстраданное предложение… Оно было сформулировано и принято на всеобщем национальном сходе черкесского народа.
Большинство кабардинцев тогда изъявили желание иметь над своими землями опекуна… В лице уполномоченного от Российской империи старшего офицера. И пусть он следит и пресекает любые попытки местных владельцев, нынешних и будущих, или странствующих проповедников, возмущать народ на вооружённую борьбу с северным соседом!
Командующий кавказской армией генерал-майор фон Медем с пониманием отнёсся к просьбе участников национального схода. И назначил кабардинцам такого постоянного пристава – в лице секунд-майора Таганова.
Сей старший офицер русской армии, знатного татарского происхождения, свободно владел сразу несколькими кавказскими языками. В том числе и родным для просителей адыгским наречием.
На подобное решение генерал-майор фон Медем согласился ещё и потому, что древний род Тагановых пользовался у кабардинцев большим уважением... Секунд-майор являлся внуком известного ногайского феодала Мусы Мирзы – предводителя и духовного лидера всех солтан-аульских татар.
В пору союзных отношений малого народа с Российской империей, ещё будучи ребёнком, Таганов был отдан знатными родителями губернским властям в аманаты (заложники)... Как порука всех ногайцев в их верности клятве, принесённой торжественно на вечную дружбу и взаимопомощь с Санкт-Петербургом.
Эта практика заложничества тогда была широко распространена у северокавказских народов. И мальчик жил себе спокойно в Кизлярской крепости, под наблюдением русского опекуна и приставленного к ребёнку татарского слуги-воспитателя. Рос и обучался чтению, письму, арифметике и прочим наукам, положенным знатному аманату по статусу...
Ровно до тех пор, пока Муса Мирза не бежал за Кубань, к старым своим союзникам - туркам и крымским татарам. Объявив во всеуслышание России войну и разорвав, тем самым, союзный договор.
Дед мальчика совершил тяжкое и вероломное преступление против империи... И юный заложник был тут же отправлен из Кизляра в Санкт-Петербург. Мальчика поместили в закрытый кадетский корпус.
Здесь знатный татарчонок сразу же принял святое крещение… А по окончании дворянского учебного заведения выпустился поручиком в калмыцкое войско русской армии. И честно дослужился до звания секунд-майора, храбро сражаясь за интересы империи. В описываемое же время бывшему заложнику исполнилось ровно сорок лет.
…Екатерина Вторая придавала большое значение событиям первого военного лета 1769 года. В том числе - и случившимся победам армии генерал-майора фон Медема на Северном Кавказе.
Как известно, российская императрица очень старалась предстать в глазах европейского цивилизационного сообщества просвещённой и образованной государыней. Радеющей денно и нощно за свой многонациональный народ.
Она, например, вела активную переписку, как раз в это время, с модным французским философом, историком и писателем Вольтером... И даже спрашивала у него совета по ключевым политическим вопросам.
А в письме к знаменитому публицисту-просветителю от 22 сентября 1769 года Екатерина Вторая радостно сообщала ему, что хвала Господу - самые непримиримые и воинственные горцы Северного Кавказа черкесы - приняли, наконец-таки, подданство России! И отныне в этих многострадальных землях будут царить только спокойствие и процветание.
Как показали последующие события на моздокской пограничной линии - с таким смелым и оптимистичным прогнозом императрица явно поторопилась...
***
Весь последний месяц, перед тем как разродиться ребёночком, Степанида почти не выходила со своего двора. Столь поздняя и неожиданная для женщины и окружающих её людей беременность, протекала у травницы тяжело… Большую часть срока вынашивания плода Степанида мучилась всякими неприятностями и неудобствами, характерными для женщин в её положении. Принявшийся активно перестраиваться на старости лет организм переживал сильнейший стресс.
Степанида подурнела, сделалась плаксивой, неповоротливой и неуклюжей… Ноги и руки у неё постоянно теперь отекали. А тошнота, изжога и ночная бессонница проявлялись у беременной женщины с завидной регулярностью.
Ремесло своё, аптекарское и лекарское, Степанида временно отставила… Как было заведено у казаков, она до последнего момента скрывала беременность ото всех. За исключением, разве что, нескольких, самых близких людей.
О столь важном событии постороннему кругу знать не полагалось... На сей счёт у станичников существовало множество примет и суеверий. Однако, как не прячься от людей, шила в мешке не утаишь.
И скоро удивительная новость о беременности шестидесятилетней травницы Степаниды широко разлетелась по округе. Лекарку и изготовительницу целебных снадобий, проживающую в станице Луковской, уже в урочище Мез-догу знали все.
Растерявшийся от внезапных метаморфоз, происходящих с женой, Серафим беспомощно суетился вокруг неё, не зная, чем помочь страдающей супруге... А огромный живот у Степаниды всё рос и рос!
К счастью для травницы, как только новость о её беременности достигла предместья Моздокской крепости, к уважаемой врачевательнице тут же примчались главные местные повитухи - осетинка Патимат Генцаурова и армянка Каринэ Мурадова. Пожилые дамы, глубоко разбирающиеся в столь специфическом вопросе.
Обе они были, примерно, в одном возрасте с несколько смущённой будущей мамой… За шесть лет жизни в урочище повитухи уже помогли появиться на свет не одному младенцу.
Обе женщины не владели грамотой, с трудом изъяснялись на русском языке… Но они не раз обращались к Степаниде за лечебными снадобьями, порошками и мазями. Да и просто так наведывались к ней до этого – поговорить со знающим человеком о женских болезнях, проконсультироваться и выслушать толковый бесплатный совет.
Даже языковые трудности в общении не были для повитух серьёзным препятствием. Ведь аптекарская дочка Настя худо-бедно, а могла изъясняться на двух кавказских наречиях... И именно на иронском и армянском языках!
За шесть прошедших лет непростой жизни в урочище Степанида ни разу не отмахнулась от повитух из национальных слободок. Она охотно и уважительно разговаривала со всеми, обращающимися к ней, спешила бескорыстно помочь, чем могла и как могла… А люди добро помнили. И теперь, когда помощь потребовалась самой лекарке, обе акушерки из народа дружно и безвозмездно предложили травнице свои профессиональные услуги.
Впрочем, и замужняя Настя все эти девять месяцев ни на шаг не отходила от Степаниды. Молодая женщина со своим полуторагодовалым малышом, который к лету 1769 года уже делал первые самостоятельные шаги, ухаживала за беременной с истинным дочерним рвением… Благо две хаты Кириных и Мирошниковых стояли в станице по соседству.
Настя решительно взяла на свои плечи все главные бабьи заботы обоих семейств. Обстирывала, готовила еду, убиралась в хатах и дворах… Короче, крутилась, как белка в колесе!
А сразу после отбытия мужа в военный поход, в составе моздокского казачьего полка, включённого в реестр кавказской армии генерал-майора фон Медема, Настя и вовсе перебралась с дитём, под крышу к Кириным. Чтобы не только днём, но и ночью находиться рядом со Степанидой… Мало ли чего!
Старый Серафим, прыгающий по хате на своей одной ноге, не внушал Насте полного доверия… В столь деликатном вопросе, как уход за беременной женщиной.
Отставной солдат, наблюдая в бессилии за мучениями супружницы, продолжал пребывать, с середины весны 1769 года, в затяжном психологическом стрессе. И по слегка пришибленному виду Серафима ощущалось, с каким сложным чувством он встречает появление на свет своего нежданного первенца.
В глазах ветерана светилась и робкая радость, и паника, и надежда, и тревога… А сердце старого солдата сковывал страх за здоровье и жизнь жену, которая могла и не перенести эти поздние роды.
…Схватки у Степаниды начались в начале июля, аккурат в воскресное утро. Тут же вызванные Настей из предместья обе повитухи - тётушки Патимат и Каринэ, примчались в станицу на одной скрипучей арбе, запряжённой резвой парой осликов. Управлял двухколёсной крестьянской повозкой подросток, внук акушерки из осетинской слободки.
Опытные повитухи, осмотрев роженицу, отправили своего извозчика с арбой обратно к крепости… Наказав ему вернуться в Луковскую, как только солнце опустится за лес.
Патимат, Каринэ и Настя, также вежливо, но твёрдо, выпроводили из хаты Серафима, возбуждённого до нервной дрожи в руках начавшимся процессом родов. Потом женщины натаскали в деревянных кадушках колодезной воды с изрядным запасом, растопили печь, помолились… И захлопотали с сосредоточенным, деловым видом вокруг бледной, тяжело дышащей роженицы.
А та лежала в испарине, покусывая сухие, потрескавшиеся губы, на широком топчане, обложенная со всех сторон подушками... Лежала тихо, стараясь без стонов реагировать на всё учащавшиеся, болезненные спазмы внизу живота.
Степанида терпела... Ибо кричать рожающей казачке не полагалась. Дабы не призывать к себе ненароком лишним стоном нечистую силу… Которая только и мечтает, как бы воспользоваться моментом и непоправимо навредить неокрепшей душе, стремящейся на белый свет.
По обычаю тех лет, помогать казачке благополучно разродиться могли лишь женщины, сами имеющие здоровых детей. И желательно - мальчиков.
А вот с этим, как раз, у троих акушерок был полный порядок! Две степенные пожилые повитухи и суетящаяся рядом молодая Настя имели на всех пятнадцать детей… Большинство которых являлись именно мальчиками.
У Патимат и Каринэ – это были уже взрослые мужчины, главы семейств... Сыновья повитух сами давно являлись отцами.
…Посоветовавшись и признав ситуацию со стремительно приближающимися родами у Степаниды, как достаточно непростую и опасную, старшие акушерки велели Насте, срочно развязывать все имеющиеся в хате узлы, распахивать настежь окна… И не забыть - максимально отодвинуть печную задвижку!
Считалось, что подобные меры, а также расплетение кос у беременной, разрядка всего снаряжённого огнестрельного оружия в пределах хаты, облегчали и ускоряли тяжёлые роды… В самых же сложных случаях, в дом приглашался православный священник.
Он зажигал венчальные свечи, бережно хранимые в каждой казачьей хате замужними женщинами, именно для такой драматичной минуты. И читал специальную молитву по открытию Царских врат.
Приготовила свои венчальные свечи и Степанида, на всякий случай… Но - обошлось. Опытные повитухи и их молодая помощница справились сами.
…Степанида разродилась под вечер. Здоровенькой, крикливой девочкой.
Патимат Генцаурова подхватила на руки малютку, перегрызла крепкими ещё, для её уважаемого возраста, зубами пуповину, как положено… И ловко, быстро перевязала её льняной ниткой, заранее сплетенной с волосами матери и отца новорождённой. В полном соответствии с казачьим обычаем.
Любая практикующая повитуха на многонациональном Северном Кавказе в то время, чтобы оставаться востребованной, должна была уметь принимать роды, соблюдая традиции каждого местного народа. А тётушки Патимат и Каринэ являлись настоящими профессионалками. Через их руки прошло за годы столько младенцев! И христианских, и магометанских, и буддистских, и языческих…
Пока мужчины на Кавказе безжалостно убивали друг друга в веками не прекращавшихся больших и малых войнах, две тёмные и неграмотные женщины творили здесь прямо противоположное. Они скромно и старательно, в меру жизненных знаний и практического опыта помогали представительницам своего пола благополучно выносить и родить здоровых малышей. Кроме подобных повитух из народа, других специалистов этого профиля на Северном Кавказе в 18 веке не существовало.
…Новорождённую девочку назвали Алёной – в честь далёкой уральской крепостной крестьянки, подарившей когда-то жизнь Серафиму. Лицо своей матушки старый солдат уже почти и не помнил… В его сознании остался лишь весьма смутный женский образ с кроткими, грустными глазами. Да ещё это имя… При упоминании которого у старика сжималось сердце и ком подкатывал к горлу.
Степанида постепенно восстанавливалась после родов... Теперь она сама имела возможность проверить на себе лечебный эффект от собственноручно изготовленных мазей и настоек. А забота и помощь Насти в повседневных домашних делах травницы заметно способствовали скорому возвращению Степаниды к привычной жизни.
Своим нежданным отцовством был безмерно счастлив Серафим… Теперь он с особенным, трогательным вниманием суетился вокруг жены и младенца, стараясь им во всём угодить.
К удивлению старого солдата поздняя беременность Степаниды оказала омолаживающее и благоприятное воздействие на весь её женский организм. После родов пожилая казачка похорошела лицом, морщин на увядающей коже заметно поубавилось… И вообще, в глазах супруга Степанида сделалась ещё более привлекательной, энергичной и обожаемой особой.
А самое главное - благодаря появившейся малышке в хате Кириных, теперь постоянно и требовательно заявлявшей о себе громким, настойчивым криком днём и ночью, оттаял и потеплел, наконец, вечно строгий, суровый взор травницы. Впервые за многие годы...
Конец 31 части...