С самого раннего утра, ещё до рассвета, каждый день мама и дочка ходили на ферму. Шли они обычно очень быстро, ведь работа на ферме – только начало трудового дня, а сколько их, этих дел, ещё за день переделать надо… Лида и в этот день бежала, как обычно, а вот мама… мама – всегда бодрая, энергичная – последние дни что-то еле двигалась и даже не разговаривала почти, молчала всё. Уж не случилось ли чего? Лида беспокойно вгляделась в мамино лицо, поискала привычную улыбку, но не нашла. А быстрые ноги девочки не хотели идти медленно и снова унесли её вперёд, оставив маму далеко позади.
Вот и колхозная ферма. И быки в стойлах. Такие сильные и огромные. Порода! Всё самое лучшее: сочную траву, душистое сено, даже соль, – всё им, красавцам. И мягкую золотую солому подстилают быкам под ноги, на пол. Остальной скотине такая солома – как человеку пряник, а им – подстилка. «Халмагур» – гордость колхоза!
Лида и сейчас помнит тот летний день сорок первого года, когда вся деревня бежала к ферме: «Халмагур! Халмагур!» Отец – заведующий фермой – даже на сабантуй не поехал, всё на породистых рогатых красавцев наглядеться не мог, мечтал о том, какие стада теперь будут, какие красавицы-коровки родятся! Сколько молока будет, сколько мяса! А через месяц – 22 июля – ушёл на войну.
«Как бы тяжело ни было – быков берегите! Фашистов побьём – вернусь, хозяйство поднимем. Тебе, мать, холмогоров оставляю. Не обижайте их», - так говорил Якуп, а у самого слеза в углу глаза дрожит – каким трудом он этих красавцев доставал! Какие планы строил! Проклятый Гитлер…
…Мама, ласково приговаривая: «Халмагур, халмагур», осторожно прошла внутрь стойла. Быки, хоть и привязаны железными цепями, а рванут – вмиг и цепи порвут, и стойла разнесут. Мама сначала скребком им шерсть почистит, тёплой водой каждому бока обмоет, за ухом почешет, потом за лопату возьмётся – навоз с пола вычищать.
А Лида в это время бегом-бегом воду принесёт, обязательно тёплую, согретую на печке. Мама потом этой водой сытых чистых быков напоит. Быки станут довольными, будут спокойно стоять и жевать свою жвачку.
Мама не хотела, чтобы Лида на работу ходила. «Главное для тебя – это учёба, учись, доченька», - сказала ей мама, а Лида ответила, что везде успеет. И слово своё держит, везде успевает: и в школе хорошо учится, и в колхозе у мамы первая помощница. Работают с тех пор вдвоём…
Натаскала Лида воды, даже с запасом, и побежала в школу, нельзя опаздывать. А мама осталась – ещё всех коров надо подоить, а потом отправляться на следующую работу…
Вчера председатель сказал, что зерно уже всё просушили, пора сушилку закрывать. Это значит – сегодня Лида после школы в последний раз идёт вместе с мамой на работу в старую заброшенную мечеть. Может, матери полегче станет. Может, начнёт улыбаться?
Дежурства на работе по просушке зерна организованы по графику: сутки работаешь, сутки отдыхаешь. Но какой отдых во время войны? На все работы в колхозе рук не хватает. Обязанности доярки с матери никто не снимал, да и смотрительницей колхозной гордости – быков холмогорской породы – была только мать. Быков, в отличие от людей, берегли. Разве могла отдыхать мать в положенное ей время? Мочь то могла, да не отдыхала, кто тогда работать будет? Так-то!
В сушилке – пыль столбом. Остатки зерна Лида с сестрёнкой Зулей метут, потом Зуля мешок держит, а Лида деревянной лопатой зерно в мешок ссыпает. Мать с тётей Фатимой вдвоём мешки выносят да на сани складывают - на склад везти. Всё хорошее зерно собрали. Остались мусор да полова. В душе надежда – вдруг разрешат домой взять? Нет! Не разрешили. Приказали всё собрать, да на птицеферму – кур кормить. У женщин слёзы на глазах. А что делать? Война…
Лида метёт пол, нет-нет да найдёт зёрнышко, в рот положит, жуёт, вкусно. А побольше положить, целую горсточку? Нельзя, стыдно. Перед мамой стыдно, перед людьми. Мама вон ни разу ни одного зёрнышка не съела. Колхозное ведь зерно, не своё. А Лида вот не могла удержаться. И сестрёнка тоже. Сёстры в дни дежурств на сушилку по очереди ходили, и вот хоть по зёрнышку, да настоящего зерна ели. А малыши? Лида сама слышала и видела, как бабушка маму ругала: «Эй, невестушка, зачем детям свою еду отдаёшь? Якуп, сыночек мой, с войны придёт, домой зайдёт. А дом пустой. Как больно ему будет! Ты ведь работаешь целыми днями, не будешь есть – умрёшь ведь! Колхозных коров каждый день доишь, могла бы хоть по стаканчику молока пить!» Мать после этих слов только взглянула на бабушку, как обожгла взглядом. Бабушка даже заплакала, а потом опять причитать начала: «Я старая, ты умрёшь, кто мне шестерых детей оставит? В детдом отправят! Они умрут там! Я тоже умру! Как Якупу в пустой дом возвращаться?! Ешь давай!» - и отламывает от своего кусочка хлеба половину, маме протягивает. А мама не берёт. Бабушка плачет, а мама молчит и всё равно младшим детишкам свой хлеб отдаёт…
Всё до последней соринки вычистили. На сани мешки с половой положили. Отправили на птицеферму. Куры яйца несут, им нужнее. Теперь надо золу из печек в мешки собирать. Удобрение для колхозных полей. Из-за поднявшейся в воздух золы, в сушилке сумрачно стало, как в дыму; перемазались – все в саже. Кашляют, чихают. Кто бы чужой увидел – испугался бы. «Черти!» - подумал бы. Но чужих к сушилке и близко не подпускали.
Наконец всё убрали, почистили. Повесили на двери сушилок замок. Встали. Ждут, пока их обыщут. Никогда и крошки чужой не брали, а вот – не верят, обыскивают, как бы горсточку зерна не унесли. Обидно за недоверие, до слёз обидно. Но что поделаешь – порядок такой. Война…
Пошли домой. Тяжело, устали. Мама почему-то еле-еле идёт, спотыкается. Вдруг совсем на снег осела. Губы синие, задыхается. Дочери испугались, подхватили маму под руки с обеих сторон, чуть не на руках домой принесли.
Лида помчалась за фельдшером. Янгир-абый едва поняв, в чём дело, сразу, в чём был, даже шапку не надел, побежал на помощь.
А дома было страшно. Страх шуршал по полу сквозняком из оконных щелей. Страх плакал голосом малышей, забившихся в угол. Страх смотрел с потрескавшейся побелки жарко натопленной печки, с мятых ситцевых простыней расправленной постели, на которой среди бела дня лежала мама…
Бабушка беспрестанно меняла на пылающей голове матери влажную тряпицу и, не останавливаясь ни на секунду, шептала молитвы, моля Милосердного о здоровье. Замолчала она только на одно мгновение, когда фельдшер, осматривавший маму, отвернулся к окну.
- Я привезу доктора, - только и сказал он. И вздохнул трудно. Сердце Лиды упало.
Доктор, прибывший из «района», лечение назначил, конечно. Но Лида слышала, как он сказал: «Истощение, надежды почти нет, срочно вызывайте мужа, пишите командиру». Лида кусала губы, чтобы не плакать. Бабушка молилась.
Председатель отправил отцу на войну две телеграммы с печатями, два письма со справками. Бабушка молилась. И когда только спала? Лида уходила на ферму – бабушка была возле матери. Лида шла в школу – бабушка рядом с мамой. И по ночам Лида сквозь сон видела – бабушка сидит возле матери. Читает молитвы.
Письма и телеграммы вернулись обратно. Они не ушли дальше «района». Нельзя беспокоить солдат. Все деревенские плакали. Любили в деревне Суфу и Якупа…
Бабушка молилась…
И вот, то ли благодаря Богу, то ли благодаря заботам и молитвам старой женщины, то ли благодаря лечению, то ли такими счастливыми были шестеро детей – но только выздоровела мама! Через месяц уже поднялась на ноги и принялась за работу.
Жизнь продолжалась. И надо было жить, работать, детей растить, мужа с войны ждать…
Автор: Римма Сафиуллина.