оглавление канала, часть 1-я
Глеб потер переносицу, словно пытаясь таким образом избавиться от навязчивой мысли. Это не помогло. Он вышел в кухню и подчерпнул ковшом воды из ведра. Выпил почти залпом, будто запалившись от быстрого бега. Уселся за стол, подперев руками голову, точно, пребывая в великой печали. На самом деле, печали, разумеется, никакой не было. Просто мысли одолевали разные. В тихой размеренной жизни, к которой он уже давно привык и которой искал, вернувшись после армии, появилась прореха, образованная появлением незнакомки. И что-то ему подсказывало, что его спокойной жизни наступил конец. Незаметно, голова его склонилась вниз, и он уснул, прямо сидя за столом.
Проснулся он внезапно с головной болью и задеревеневшими мышцами спины. С хрустом потянулся, посмотрел на часы. Время было ранним, но он решил, что дома ему делать нечего. Следовало сходить на работу и разобраться с текущими делами, если таковые вообще обнаружатся. На улице было еще темно. Стылая колючая февральская поземка стелилась растревоженными змеями, обвивая ноги, и пытаясь заползти под одежду. Деревня еще спала. Только в редких окнах уже горели огоньки, да неусыпные часовые солнца - петухи горланили по сараям, возвещая, как и сотни тысяч лет назад, скорый восход светила. Снег сочно хрустел под ногами, и головная боль на свежем воздухе быстро прошла. Но беспокойные мысли, увы, за ночь никуда не делись, и продолжали клубиться с назойливостью болотной мошкары в его голове.
Возле небольшой домушки, где, с одной стороны располагался фельдшерский пункт, а с другой – кабинет участкового, Глеб с удивлением увидел соловую кобылку, привязанную к коновязи. Лошадка стояла, понуро опустив голову и, время от времени тяжело вздыхала. Кому принадлежала лошадь Глеб знал, как, впрочем, знала об этом и каждая собака в деревне. Ее хозяин, закутавшись по самую макушку в старую овчинную доху, сидел на крыльце, и, похоже, дремал. Это был, известный на всю деревню охотник-зверолов Ёшка, мужичок неопределенного возраста, небольшого ростика, с кривыми ножками, лохматой большой головой, совершенно неподходящей к его тщедушному телу и простоватым, добродушным лицом с большими, по-детски широко распахнутыми глазами. Выражение наивности в этих глазах многими принималась за простоту, граничащую с придурковатостью. Но, так решить мог только тот, кто совершенно не знал Ёшку. Человеком он был добрым, отзывчивым, и, в некоторых вопросах, действительно, по-детски наивным, но «простым» его можно было назвать только в приступе белой горячки. Когда это было необходимо, Ёшка мог быть довольно жестким, живучим, как кот, и изворотливым, как ящерица, выскальзывающим из любой тяжелой ситуации, оставляя своего недоброжелателя или противника с куском дергающегося «хвоста» в утешение. Впрочем, таких у Ёшки было немного. Разве что, забредшие случайно в эти края браконьеры, любители поживиться на дармовщинку, ставившие изуверские капканы, ломающие лапы дичи, да стреляющие с вертолета по беззащитным волкам городские «охотники» из высоких чинов, которых привечал местный егерь. Милиция района до сих пор так и не нашла исполнителя диверсии, залившего с вечера в двигатель вертолета таких «охотников» пару ведер воды. За ночь вода превратилась в лед и забила все возможные трубопроводы и щели. В общем, вертолету на утро взлететь не удалось. Глеб (а с ним и вся деревня) прекрасно знал, чьих рук это дело. Но, во-первых, мужика он бы не выдал ни под какими пытками, потому что сам был ярым противником подобной «охоты», а во-вторых, как у нас говорится, не пойманный – не вор.
Сам Ёшка охотился «чисто», как говорили местные. Бил пушного зверя в глаз, и исключительно в том количестве, на какое был подписан контракт с охотхозяйством. Если брал крупную дичь, например, лося, то обязательно делился с соседями, особенно с теми, у кого было много ребятишек. Односельчане его любили, и часто пользовались его добротой и умелыми мастеровыми руками.
Вообще-то, его настоящее имя было Иосиф. Совершенно непонятно, чем руководствовались его родители, когда давали сыну имя величественного старца. Но, с самого детства иначе, как Ёшка, его никто и никогда не называл. Даже местные мальчишки не употребляли в обращении к нему никаких тебе «дядей» или, упаси, Господи, «дедушки». Просто Ёшка и все тут! И у жителей деревни никогда даже не возникало вопроса, который мучал добрую часть нашей страны: кто такой Ёшкин кот и где он обитает? Можно было спросить у любого встречного точные координаты, и он смело бы указал на небольшой домишко, выкрашенный темно-зеленой краской с заросшим черемухой палисадником, спрятанным за довольно добротным забором, как на конкретное место жительства этого самого кота.
Глеб с минуту рассматривал сидевшего на крыльце мужичка, но так и не дождался, чтобы тот обратил на него внимание. И только когда он подошел к дремавшему Ёшке вплотную, и остановился, деликатно покашливая напротив, мужичок встрепенулся, протер заспанные глаза, и быстро затараторил:
- О, Василич…!!! А я туточки тебя дожидаюсь… Да вот, сморило… Вздремнул немного…
Глеб, осторожно обойдя Ёшку, загремел ключами, открывая свою кандейку.
- Ну, заходи… Чего рано-то так? Поди замерз, на крыльце дожидаясь? Или случилось чего срочное?
Мужичек, бодро семенивший позади участкового, весело ответил:
- Ништо, Василич!!! У меня, вона, тулуп какой!! Я в ём на любом морозе в тайге на снегу, как на печке сплю… А случилось…? Можно и так сказать… Загадка случилась… А разгадать не могу. Может ты подсобишь?
Глеб обернулся, с интересом глядя на мужичка, но ни о чем спрашивать не стал. Пройдя по узкому темному коридору с подслеповатой лампочкой под самым потолком, и выкрашенными в темно-синий цвет стенами, открыл двери в кабинет, снял короткий полушубок, аккуратно повесив его на гвоздь у самых дверей, и принялся деловито растапливать печь. Только когда огонь побежал со слабым треском по сухому дереву, он сел за свой стол, и коротко проговорил:
- Ну, рассказывай, что у тебя там за загадка…
Ёшка слега замялся на пороге, почему-то с опаской посматривая по сторонам, будто опасаясь, что за старым столом, или за облупившимся книжным шкафом с книгами и папками с документами кто-то может прятаться, сделал два робких шажка внутрь, и, распахнув свою доху, что-то извлек из-под нее и с глухим стуком положил на стол участковому.
- Вот… - Торжественно проговорил он. – Погляди, что я нашел…
В первый момент увидев перед собой кусок дерева, или, точнее, кусок толстой ветки, Глеб уставился на Ёшку с немым вопросом в глазах. Мужичок, несколько раздосадованный такой невнимательностью участкового, ткнул заскорузлым пальцем в ветку в то место, где были видны странные прорези, словно кто-то очень неумелой рукой пытался сделать гигантскую дудочку. И проговорил, не скрывая раздражения:
- Да, вот же! Нешто не видишь совсем?! – И, дождавшись, когда участковый, наконец увидит то, что ему показывали, задумчиво спросил: - Что это, как думаешь?
Глеб внимательно, с несколько озадаченным видом, рассматривал ветку. На ней были видны вмятины, будто кто-то очень большой, старался перегрызть толстое прочное дерево. Причем, это не были острые клыки хищника. Скорее, это напоминало следы передних резцов человеческих зубов, только очень, ну просто, очень большого размера. Человек, имеющий такие зубы должен был быть никак не меньше четырех метров в высоту. Не сдержав удивления, он слегка присвистнул, и, в свою очередь спросил:
- Что это такое?
Ёшка поскреб затылок пятерней, и обиженно пробурчал:
- Я думал, ты мне ответишь…
Глеб пожал плечами.
- Я тебе что, ученый-зоолог или антрополог, чтобы по зубам определить вид существа? Ты почему к егерю-то не пошел? Лес – это его епархия. А мое – люди.
Ёшка опять поскреб затылок, тяжело вздохнул, глянул на Глеба с некоторой укоризной. Мол, как же так, я ждал, ждал, а ты… эх, ты… А еще участковый…
- Дык, Василич… Я это… Рази ж егерь-то поймет… - Сердито засопел он. – Он же на меня злой, как черт, после того раза, как у них вертолет-то не взлетел. Хотя я в прошлый раз-то был и вовсе не при чем. А егерь на меня напраслину возводит… - С нарочитой, явно неумелой наигранностью забормотал он.
Глеб усмехнулся.
- Что правда – то правда. Вы с ним, как кошка с собакой. И чего мир не берет? Ведь в одной деревне живете…
Ёшка сердито набычился.
- Энто ты верно сказываешь… Что в одной деревне. Только одна яблоня родит разные яблоки, одни людям на радость, а другие сразу родятся с гнилинкой в самой сердцевине так, что и в рот не возьмешь. Хотя, снаружи куда как румяные, да красивые… до поры, до времени. – Он нахмурился еще больше. – Сам знаешь, лес наш кормилец и защита наша. А кормильца и защитника за тридцать серебряников продавать грех, он этого не прощает. Егерь – человек пришлый, с душой непонятной, я к нему, с голоду помирать буду – в дверь не постучу. А ты свой, корня правильного. Скажи лучше, поможешь загадку разгадать, али нет?
Глеб только руками развел.
- Помочь то хочу, только, пока не знаю как. И потом, ты эту ветку нашел, вот и расскажи, где это было, что еще видел. Вместе и подумаем. Глядишь, что и придумаем.
Голубоватые, почти прозрачные, похожие на льдинки под мартовским солнцем, его глаза, слегка потеплели. Он уселся на стулья, стоявшие в рядок вдоль стены, заняв сразу несколько штук благодаря распахнутой дохе, и начал:
- Ну так вот… Я третьего дня пошел свои угодья проверить, на промысел, короче. Сам знаешь, еще маленько, и сезон заканчивается. А зверя-то и нет. Словно разогнал кто. Я по течению нашей реки до самого верха поднялся, почитай, в самые горы. Там, конечно, уже и не мой участок, только больно мне стало любопытно, кто это так зверя напугал. И следов никаких, сам знаешь ведь, всю неделю метели барагозят, какие уж тут следы. Ну так вот, дошел я почти до самого ущелья, уж и сумерки наползать стали, и тут, наткнулся я на одну поляну. А там бурелому свежего навалено – страсть! Словно смерч прошел. Только прошел он уж как-то больно избирательно. Ровненько так площадка вытоптана. Я попытался следы разглядеть. Знаешь, будто там кто боролся. Пятна крови повсюду. Один, вроде лось, следы острых копыт его ни с чем не спутаешь, а вот другой… не понял я. Шатунов в наших краях вроде бы и нет. Да и следы какие-то невнятные. И, потом, скажи на милость, с чего бы сохатому так возбудиться? Гон-то у него еще когда будет. А в остальное время он мирный зверь. Вот там я палку эту и нашел. А ту вдруг Шалый мой, ни с того, ни с сего, вдруг как заскулит, жалобно так. Хвост поджал меж задних лап, да все ко мне жмется. И стало мне чегой-то не по себе совсем. Был бы хвост, так я бы, как Шалый, тоже бы его поджал. Стыд кому сказать, но тебе говорю, потому как понять хочу, разобраться, значит. Вот мы с моим кобельком, бочком, бочком, и давай Бог ноги. И веришь или нет, а заблудились, растудыть твою в кочерыжку!!! – Он от возмущения сим фактом аж хлопнул себя ладонями по коленкам. – Кто бы мне такое когда сказал, что я могу заплутать в родном лесу – в рожу бы плюнул! А тут… - И он в отчаянье махнул рукой. Посидел, сердито сопя с минуту, а потом продолжил. – Не зря старики бают, мол, леший водит. Сроду в такие байки не верил, а тут так опростоволосился! Да кабы я один!! А то ведь и Шалый тоже!!! Вот что странно-то!! Крутится на одном месте, словно ему кто нюх отбил, да скулит жалобно. Отродясь такого не видывал! Две ночи мы с ним по лесу плутали, да, наконец, на третьи-то сутки, у меня с глаз словно пелена спала. Вот же знакомые места!!! А мы все кругами, да кругами … Но палку я не выкинул, сохранил. Так вот думаю, может, ты мне поможешь в энтом деле разобраться? – Потом, глянув на Глеба исподлобья, шмыгнул носом и тихо пробурчал: - Только, ты это… Не сказывай никому… Стыдоба-то какая… На всю деревню ведь ославят…