Месяц, когда кончилось детство.
Мой новый механ - весельчак по прозвищу Ковакс, гнал что есть сил. Ковакс был типичным гонщиком, и это был его минус и его плюс одновременно. Он не жалел ни нашу бронированную машину, ни людей, которых перевозил. Машину он небрежно называл железом, и выжимал из этого железа все последние соки, а людей называл дровами, которые нужно как можно быстрее доставить "к месту выгрузки" и скинуть с брони "пока живые".
Иногда безумные гонки Ковакса спасали нам жизнь: офигевшие от нашего неожиданного появления, духи не успевали сообразить, как нашу бэшку обстрелять, и давали нам шанс улизнуть невредимыми; но иногда поспешность Ковакса выходила нам боком, мы сами чуть не лишали себя жизни, попадая в нелепые аварии и необязательные катастрофы.
Коваксом молодого бойца нарекли деды. В честь забавного английского мультипликационного персонажа, неуклюжего великана-медвежонка, который на протяжении всего бесчисленного количества серий, просмотренных нами ещё до войны в части, повторял с экрана всего три фразы: "Я - Ковакс. Я хочу есть! Я голоден!". Молодой механик-водитель тоже всегда хотел есть и, к тому же, в течение дня напоминал окружающим об этом минимум раз сто, вот и стал нашим местным прожорливым Коваксом.
Мы выгрузили разведчиков в указанном нам офицером месте, у непострадавшей от бомбёжек стройной шестнадцатиэтажки, возвышающейся прямо за дудаевским дворцом, и только развернулись, чтобы отправится за новой партией десанта, как заметили, что последний, спрыгнувший с брони боец, чуть отбежав от нашей коробочки, выронил автомат и упал на спину. Ковакс ударил по тормозам, и я, выскочив через задний десантный люк, схватил бойца за шкирку и втащил его в бэшку.
В такт рывку Ковакса, я плюхнулся на сиденье и, подтянув раненого себе на колени, бегло осмотрел его. Входное пулевое нашёл сразу - пуля снайпера пробила бронежилет и вошла чуть пониже сердца. Не повезло пацану, не помог жилетик, снайпер был слишком близко, вот и пробило.
Осторожно стащив с бойца броник и бушлат, я разорвал тельник, свернул его в тампон, прижал к ране, попытавшись остановить кровотечение. Получилось. Крови почти не было, но боец оставался без сознания, и лицо его стремительно белело, он умирал прямо у меня на глазах. Я вколол невезунчику промедол и ощупал его туловище в поисках выходного отверстия пули, но ничего не нашёл. Значит пуля, прошив броник снаружи и пройдя в тело, потеряла убойную силу и, не сумев пробить бронированные пластины изнутри, срикошетила назад в тело. Все органы порвала ему наверно. Вот не везёт, так не везёт. Поискал у него документы, и документов нет никаких. Если помрёт - опознают его, нет? Ладно, если где-нибудь по близости окажутся служаки, а если нет...
Бэшку зверски тряхнуло, и я, горным козлом подскочив над седушкой, ударился башкой о броню.
- Ё... - прошипел Ковакс, - В нас попали... Гусеницу сорвало!
Пришлось оставить раненого и выскочить наружу. К счастью - ничего страшного, попали в нас, скорее всего, гранатой из АГСа и ничего особо не повредили, но с места сдвинуться мы пока не сможем. Точно.
Я пробежал вокруг бэшки круга три, и только потом заметил, что нас почему-то не добивают. Шальняком что-ли нас зацепило?
- Эй, пацаны! Мы здесь! Я - Чумазый из 324-го! Бегом сюда, - из окна дома, у которого мы встали, высунулась промасленная солдатская рожа в каске, - бегом, пока вас не дожали!
- У нас раненый. Он окочурится, если ему не помочь! - спрыгнул на землю Ковакс. - Кто-нибудь из вас шарит, как его откачать?
- Тащите его сюда, а машину свою бросайте, её бахнут, бля, не бахнули сейчас, так позже!
Вдвоём с Коваксом мы вытащили раненого и, через оконный проём, передали его Чумазому. Раненого подхватили несколько рук, унесли.
- Что делать будем? - посмотрел на меня Ковакс.
- Не знаю...
С бешеными самурайскими криками, перемешанными с нецензурщиной, из окон первого и второго этажей дома напротив, повыпрыгивали бойцы и побежали к нам:
- Чё стоим? Духи сюда прут! Тикать надо! Гаситесь! - прокричал один из них и нырнул в окно к Чумазому.
- Пацаны, пошли с нами! - залезая туда же, предложил другой. - Бегите, пока не поздно! Там боевиков - орда с граниками!
- А с коробочкой нам что делать?
- Подорвите её нахер! Гранаты в люк - и делу конец! Что её, духанам что-ли оставлять? Шевелитесь давайте, мы вас долго ждать не будем! Отходим, у нас проход есть, через канализацию. Прямо к блокпостам у Сунжы выйдем!
- Ну что, подорвём? - долго не думая, полез в карман за гранатой Ковакс.
- Да ты обалдел что-ли? Её духи ни разу поджечь не смогли! Сколько раз она меня спасала, родимая! Не дам её жечь! - я оттолкнул Ковакса и похлопал по броне, - Ага, тебе не жалко, ты на ней три дня, а я - всю жизнь!
- А чё ты так? Всё равно, бэшка - вещь казённая, домой ты её забрать не сможешь. Подорвём! Спишут на боевые!
- Ты иди с ними, а я здесь потусуюсь, может и прокатит нашару, - решился я.
- Смотри сам. Я, как найду бэтэр или танк, сразу приеду. Дёрнем потом её до наших. Не обижайся только.
- Всё нормально, беги уже!
- Ладно, Усман, счастливо!
Только Ковакс полез к торопящимся отойти к блокам бойцам, как из поворота вырулила БМП-2 и, громыхая траками и подбадриваемая криками сидящих сверху бойцов, остановилась у моих ног. Чуть не сшибли насмерть, идиоты!
- Кто? Откуда? Чего стоим? - высунулся из люка командир.
- Да мы не местные, из Генштаба мы, только вот прилетели к вам в президентском самолёте со стюардессами в коротких юбчонках! Хотим проверить наличие свежего белого хлеба с чёрной зернистой икрой в ваших сухпайках! - разошёлся Ковакс.
- Хватит трындеть, ты, балабол! Мы куда отсюда выедем? Дорогу знаете?
- А прям к Дудаеву на блюдечко и выедешь! - Ковакс никак не мог остановиться.
- Знаем, знаем, - я вступил в переговоры. - Нас туда подцепите?
- А чё такое?
- Да вон, проблемы некоторые есть, - указал я на нашу бэшку. - Гусеница, траки. Да фигня, дотащите!
- А далеко? - засомневался командир двойки.
- Пустяки. За углом!
- У нас ещё раненый есть. Помрёт скоро без помощи! - Ковакс вошёл в раж. - Или не веришь, генерал?
- Не ори! Раненый есть? А хер ли ты тогда время тянешь? Стоишь, хером болтаешь? Цепляйте!
Ковакс повозился с тросом, а я, с помощью двух пацанов, спрыгнувших с брони, вынес раненого из здания и сел с ним внутрь, на сиденье. Раненого держал на руках.
- Поехали!
Я, оказывается, устал, и меня нестерпимо тянуло ко сну. Глаза закрывались сами собой, пришлось покемарить.
- Эй, ты сам-то живой? - толкнули меня в бок. - Приехали!
Пока двое варёных солдат в окровавленных передниках искали носилки, я устал ждать, схватил раненого сам, и один понёс его в подвал пятиэтажки, к которой мы подъехали.
По лестнице, навстречу мне, поднимался пожилой мужчина с короткой седой бородой.
- Что у него? - поинтересовался бородач. - Я врач, с дежурства вот.
- Снайпер через броник пробил, падла.
Врач пощупал раненому пульс, и, приподняв веки, взглянул на зрачки. Затем, едва слышно произнёс:
- Помер твой дружок. Всё уже.
- Как так?
- Бывает...
Врач помог мне отнести несчастного к бэтру, в который собирали погибших.
- Тут пацаны знают своё дело, можешь оставить его им, - предложил он.
- Да они у вас варёные! Спят на ходу, когда у них под боком люди умирают!
- Успокойся. Не геройствуй! Они своё дело знают, и я своё дело знаю. На пятой войне уже. Афган, Баку, Абхазия, Ингушетия, тепер вот, Чечня. Когда закончится, знаешь? - врач похлопал меня по спине. - Оставляй, и уходи, не мешай работать.
Я согласился:
- На пятой... А это твои помощники, значит... Ладно, наверно знают, раз тут торчат. Ладно, оставляю. А куда я его? Он даже не из нашего батальона!
Что-то жуя, подошёл Ковакс:
- Выжил?
- Не, мёртвого мы, уже мы мёртвого привезли.
- А-а! Ладно, - причмокнул Ковакс. - А я, зато пирожков надыбал! Война войной, а обед по расписанию! Да, угостили. Есть и в Грозном добрые люди, не все же, как ты, жадные татары.
- А, пошёл ты, обжора! Человек тут помер, а тебе всё похеру, лишь бы пузо набить, козёл голодный! - сорвался я. - Пошёл ты! знать тебя не хочу, утроба!
- Ладно, успокойся, проехали...
Тридцать первое января, сегодня только тридцать первое января, ровно месяц моей войны в Грозном.
Месяц!
Месяц?
Я устал, я вдруг сердцем почувствовал, как я устал. От всего: от войны, от этой долбаной войны; от крови, её здесь слишком много, нашей крови; от постоянного грохота орудий, чтоб они заглохли все нафиг; от водки, зачем я столько этой гадости пью; от руин и их запахов, воняет тут везде; от себя, да, я устал от себя, такого жалкого комочка безмолвной и безвольной плоти, получеловека-полузомби. Чем я провинился, что я не так сделал, за что я здесь? За что нам это всё? И зачем, зачем?
Ну, погиб мой хороший друг - Санька Букач, и что, кому от этого стало лучше? А его родаки? Что они скажут, когда получат его бездыханное разорванное тело? А может, уже получили. И что, ЧТО? Стало кому от этого хорошо, стало? Да, Санька не хотел воевать, боялся погибнуть. "Мы все умрём, потому что мы - пушечное мясо!" - говорил он мне, а я убеждал его в обратном. Не убедил.
Ещё до Чечни, когда у нас набирали желающих поехать с миротворческой миссией в Абхазию, я подал заявление с просьбой включить меня в список миротворцев. Меня записали. Когда за неделю до отправки Санька узнал об этом, то сильно расстроился, уговаривал не ехать, говорил, что вряд-ли я оттуда живой вернусь. Я поверил, и кое-как договорился с командиром полка, чтобы меня оставили. Оставили.
Когда уезжали в Чечню, мы не знали куда едем, но Санька предчувствовал нехорошее, много нервничал, даже мяукать стал. Мяукал, как кошка, фиг отличишь. Худющий, рыжий как солнце, весь в веснушках, и мяукает...
Погиб в первом же бою.
Женька Жуков - сибиряк, спокойный как танк, рассудительный. Когда строились в Моздоке, Женька подошёл ко мне: "Боишься? А ты не бойся, мы же солдаты, а солдаты в России - как животные, быстро ко всему привыкают. И мы привыкнем. Переживём..."
Не пережили, то есть я-то может ещё и смогу, но он - уже точно нет.
Ваймер Женька, по кличке Немец, всем говорил, что он - русский, а не немец, да кто его слушал, этого еврея. Хороший был парень, начитанный, и что он в институт не пошёл, дурак, от армии бы отмазался. А теперь вот всё, поздно. Нет его. И никто не споёт нам его любимых песен, на гитаре не сыграет, не расскажет о жене красивой, о маме доброй, о просторах сибирских.
Пятков Димон, по прозвищу Фурункул, всё болел, да болел, бедолага парень. Как он, весь хворой, в военкомате медкомиссию прошёл - загадка. Вот дождь немного, или снег, так Димон встать не может, весь болячками покрывается, гнойничками, фурункулами. Лекарств наглотается, чаю попьёт, ляжет, одеялом накроется с головой и стонет.
Погиб Фурункул, сгинул под дождём ночью в Грозном.
Бородай Олег - хороший был офицер, никогда солдат без причины не дёргал, не бил, не обзывал, уважительно относился. И мы к нему так же старались, уважали.
Погиб Олег геройской смертью. До последнего, раненым, отстреливался из бойницы своей подбитой горящей коробочки, пока боевики не выстрелили, и не выстрелили в упор из РПГ. Граната угодила точно в бойницу.
Сосед, мой главный и любимый друг, сгорел в БМПшке связистов вместе с замкомбата Булатовичем, двумя связистами и неизвестным мне наводчиком-оператором.
Так получилось, что в ту злополучную ночь механ связистов был ранен, и Булатович решил посадить на его место Соседа. Меня на выезд не взяли, приказали спать.
Небо было звёздное-звёздное, и когда Сосед, как всегда, улыбаясь и шутя, выходил из красивого двухэтажного особняка, в котором отдыхали остатки нашего взвода, я отметил про себя, что неплохо бы стать сейчас космонавтом и слетать к этим звёздам. Посмотреть на мир сверху.
Сосед навсегда улетел на небо минут через сорок после нашего расставания. Впервые он поехал на задание без меня и сразу же получил в борт заряд из сдвоенной "Мухи" с близкого расстояния.
Четверо сразу насмерть. От них не осталось ничего. Пепел.
Связисту-очкарику, живым вылетевшему из люка, так не повезло. Ему, едва пришедшему в сознание, боевики отстреляли конечности и прокатились по туловищу на БМП.
Через некоторое время, когда я и несколько бойцов-связистов ходили на опознание, один из парней, увидев страшную смерть друга, впал в истерику - кричал, плакал и матерился без остановки несколько часов подряд. А толку? Пацанов не вернёшь.
Потом один из офицеров штаба и человек пять бойцов из разных рот, поехали толи в Ростов, толи ещё куда-то на опознание сильно обгоревших трупов, в которых, по каким-то признакам, узнали бойцов нашего полка. Опознанных заковали в цинк и вернули родителям. Пусть в таком виде, но вернули.
А сколько пацанов осталось под завалами в подвалах и домах? А сколько утонуло и сгорело? Имён скольких десятков и сотен погибших я не знаю?
Многих из них я знал только по погонялу, многих просто на лицо, многих видел в первый и последний раз.
Месяц войны.
Это впереди будут Аргун, Гудермес, Шали, Ножай-Юрт, Урус Мартан, Новогрозненский, Курчалой. Впереди будут новые дни, недели и месяцы боев и потерь. Впереди будет много чего неприятного. Но я пока этого не знаю. Я только знаю, что прошёл месяц войны. Месяц, когда кончилось детство.
Конец.