Говоря о биографии Ф.М.Достоевского, мы обычно вспоминаем трагические события: неизлечимую болезнь, арест и каторгу, страшную бедность, сложности в личной жизни, смерть детей. В массовом сознании сложился мрачный образ гения, который сам всю жизнь страдал и читателей заставляет. Но на самом деле его писательская карьера началась с завидного, головокружительного успеха, обещавшего совсем молодому человеку двадцати двух лет лёгкую славу.
Литературным дебютом (не считая переводов) Достоевского был роман “Бедные люди”. За помощью в его издании автор обратился к другу молодости, однокурснику, тогда ещё начинающему писателю и критику Д.В.Григоровичу. Тот в это время жил в квартире Н.А.Некрасова и пообещал показать ему рукопись. Вот как описывает эту ночь сам Достоевский в "Дневнике писателя" за 1877 год:
Воротился я домой уже в четыре часа, в белую, светлую как днем петербургскую ночь. Стояло прекрасное теплое время, и, войдя к себе в квартиру, я спать не лег, отворил окно и сел у окна. Вдруг звонок, чрезвычайно меня удививший, и вот Григорович и Некрасов бросаются обнимать меня, в совершенном восторге, и оба чуть сами не плачут. Они накануне вечером воротились рано домой, взяли мою рукопись и стали читать, на пробу: "С десяти страниц видно будет". Но, прочтя десять страниц, решили прочесть еще десять, а затем, не отрываясь, просидели уже всю ночь до утра, читая вслух и чередуясь, когда один уставал. "Читает он про смерть студента, - передавал мне потом уже наедине Григорович,- и вдруг я вижу, в том месте, где отец за гробом бежит, у Некрасова голос прерывается, раз и другой, и вдруг не выдержал, стукнул ладонью по рукописи: "Ах, чтоб его!" Это про вас-то, и этак мы всю ночь". Когда они кончили (семь печатных листов!), то в один голос решили идти ко мне немедленно: "Что ж такое что спит, мы разбудим его, это выше сна!"
Теперь Достоевского ждёт следующее, намного более страшное испытание: Некрасов решает показать рукопись Белинскому. Если все они в то время только в начале своей карьеры, то Белинский уже стал признанным авторитетом в литературной критике, причём известным в первую очередь резкостью суждений.
Поначалу он и вправду отнёсся к происходящему скептически:
"Новый Гоголь явился!" - закричал Некрасов, входя к нему с "Бедными людьми". - "У вас Гоголи-то как грибы растут", - строго заметил ему Белинский, но рукопись взял.
Но после прочтения Белинский срочно вызвал Достоевского к себе:
Он заговорил пламенно, с горящими глазами: "Да вы понимаете ль сами-то, - повторял он мне несколько раз и вскрикивая по своему обыкновению, - что это вы такое написали!" Он вскрикивал всегда, когда говорил в сильном чувстве. "Вы только непосредственным чутьем, как художник, это могли написать, но осмыслили ли вы сами-то всю эту страшную правду, на которую вы нам указали? Не может быть, чтобы вы в ваши двадцать лет уж это понимали. Да ведь этот ваш несчастный чиновник - ведь он до того заслужился и до того довел себя уже сам, что даже и несчастным-то себя не смеет почесть от приниженности и почти за вольнодумство считает малейшую жалобу, даже права на несчастье за собой не смеет признать, и, когда добрый человек, его генерал, дает ему эти сто рублей, - он раздроблен, уничтожен от изумления, что такого как он мог пожалеть "их превосходительство", не его превосходительство, а "их превосходительство", как он у вас выражается! А эта оторвавшаяся пуговица, а эта минута целования генеральской ручки, - да ведь тут уж не сожаление к этому несчастному, а ужас, ужас! В этой благодарности-то его ужас! Это трагедия! Вы до самой сути дела дотронулись, самое главное разом указали. <...>Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным и будете великим писателем!..".
Я вышел от него в упоении. Я остановился на углу его дома, смотрел на небо, на светлый день, на проходивших людей и весь, всем существом своим, ощущал, что в жизни моей произошел торжественный момент, перелом навеки, что началось что-то совсем новое, но такое, чего я и не предполагал тогда даже в самых страстных мечтах моих. (А я был тогда страшный мечтатель.) "И неужели вправду я так велик", - стыдливо думал я про себя в каком-то робком восторге. О, не смейтесь, никогда потом я не думал, что я велик, но тогда - разве можно было это вынести!
Прошу прощения за столь длинные цитаты, но будет честнее напрямую привести слова очевидцев, чем пытаться их пересказать.
Должно быть, это и вправду непросто: в 22 года услышать от известного критика уверения в собственной гениальности, увидеть невероятный успех первой же книги. Благодаря этим отзывам о романе заговорили ещё до издания, что обеспечило Достоевскому как минимум интерес публики.
После выхода книги Белинский повторил свой отзыв публично в комплиментарной рецензии, предрекая неизвестному господину Достоевскому (этот странный оборот - цитата) великое будущее.
Кстати, несмотря на то, что Некрасов уже подыскивал “нового Гоголя”, сам писатель в это время был ещё здоров и полон сил и не обошёл вниманием “Бедных людей”. Правда, внимательным читателем романа Гоголь не стал, хотя и упомянул роман в одном из писем:
«Бедные люди» я только начал, прочел страницы три и заглянул в середину, чтобы видеть склад и замашку речи нового писателя. <...> В авторе «Бедных людей» виден талант, выбор предметов говорит в пользу его качеств душевных, но видно также, что он еще молод.
Успех недолго баловал Достоевского. Все ждали новых книг, но следующей повестью "Двойник и читатели, и критика остались разочарованы. Даже Белинский сменил хвалебные отзывы на иронию, признавая собственную ошибку. К сожалению, вскорости он умер, так и не узнав, что на самом деле был прав в самом первом впечатлении.
Меньше чем через год круто повернулась и судьба Достоевского: в 1849 году его арестовывают и ссылают на каторгу. После освобождения практически забытого автора будет ждать новый громкий успех: публикация “Записок из Мёртвого дома” - первой книги о жизни ссыльных арестантов, снова заставит всех говорить о нём.
Но это уже будет совсем другой Достоевский. Он разойдётся во взглядах с уже покойным Белинским, надолго прекратит общение с Некрасовым. Но всё-таки не забудет того, как всё легко и красиво начиналось.
Спустя долгие десятилетия, в 1877 году, уже написав все свои главные книги (кроме "Братьев Карамазовых"), состоявшийся автор посетит умирающего товарища молодости:
Я это всё думал, я припоминаю ту минуту в самой полной ясности. И никогда потом я не мог забыть ее. Это была самая восхитительная минута во всей моей жизни. Я в каторге, вспоминая ее, укреплялся духом. Теперь еще вспоминаю ее каждый раз с восторгом. И вот, тридцать лет спустя, я припомнил всю эту минуту опять, недавно, и будто вновь ее пережил, сидя у постели больного Некрасова. Я ему не напоминал подробно, я напомнил только, что были эти тогдашние наши минуты, и увидал, что он помнит о них и сам.