20 января 1604 года
Приём татарских послов обставили со всем великолепием. Борис Годунов являл собой олицетворение могущества и несокрушимости московской державы: он восседал на своём золотом, в самоцветах, троне (подарок шаха персидского Аббаса), в парадном облачении, в короне, со скипетром и яблоком державы в руках. Рядом в кресле пониже сидел царевич Фёдор, которого отец всячески приучал к исполнению обязанностей монарха. По бокам замерли красавцы рынды в белых кафтанах, с изящными топориками в руках. Патриарх Иов отсутствовал – не то по недомоганию, не то по причине, что приём давался в честь басурманских послов.
У стен на лавках сидели бояре с посохами, в высоких горлатных шапках. Здесь же, только подальше от трона, толпились князья, не имевшие боярского чина, другие придворные. Живописной группой выделялись иноземцы – посланники других государств, представители английской Московской компании и Ганзы, наиболее известные и уважаемые обитатели Немецкой слободы. В уголке жались представители купечества – у иных из них денег имелось довольно, чтобы купить с потрохами половину присутствовавшей в зале знати, да только на роду у них было написано всю жизнь оставаться в тени. У дверей – наёмные иноземные гвардейцы в сияющих кирасах, с протазанами в руках.
Среди дворян стояли братья Лавр и Владимир Кривоустовы, которые прибыли сюда в числе сопровождавших своих начальников. Они уже обменялись новостями, поговорили о личных делах, слегка коснулись дел княжеских, и теперь ждали начала церемонии.
Большие стоявшие в углу часы начали отбивать полдень.
И тут же раздался громкий голос:
- Князь татарский Тоян!
Дверь в палату отворилась. Низко кланяясь, порог помещения переступил мужчина, одетый именно так, как и должен, по представлениям придворных, одеваться татарский князь: в дорогом расшитом золотом парчовом халате с соболиной оторочкой, подпоясанный богатым кушаком, в шапке из седой лисицы… Саблю в золотых, с самоцветами, ножнах, кинжал, отобрали при входе – негоже к царю с оружием входить! Ему тоже пошли навстречу – разрешили, следуя обычаям своего народа, в присутствии государя не обнажать голову.
В вытянутых перед собой руках человек держал свёрнутую в трубку грамоту с висевшей на ней печатью.
- Его обрядили здесь, в Кремле, - вполголоса прокомментировал брату Лавр. – И как вести себя, тоже научили.
- А что ж он, голый, что ли, приехал? – удивился Владимир.
- Почему же голый… Только халат у него был поплоше, да и шапка тоже. И насекомых в них водилось, надо сказать… - Лавр хмыкнул. – Так что его в бане вымыли как положено, по-русски, не посчитались с тем, что им, басурманам, мыться по вере не положено. И только после этого обрядили, как подобает. Так что эта шуба – царёв подарок. И сабля тоже.
Младший брат не удержался, хмыкнул.
Между тем татарский князь приблизился к трону и, не доходя несколько шагов, опустился на колени. Так же поступили и сопровождавшие его мурзы, тоже одетые в новенькие халаты.
К Трояну подошёл дьяк, взял из рук грамоту. Повернулся к Годунову, почтительно поклонился.
- Читай, Ивашка! – милостиво кивнул дьяку царь.
Бумагу из рук посла взял и теперь держал в руках Иван Тарасьевич Грамотин. На тот момент он состоял в чине дьяка Поместного приказа. Однако так случилось, что во время визита Тояна именно он замещал Власьева на посту руководителя Посольского приказа. Сам же Афанасий Иванович находился в Копенгагене, на переговорах с датским королём Кристианом – Годунов отправил опытного в подобных делах дьяка попытаться наладить отношения между государствами после нелепой смерти герцога Иоганна. Выбор на замещение Власьева в период его отсутствия пал именно на Ивана Грамотина по той причине, что у него имелся опыт дипломатической работы – в 1595 году он состоял подьячим в составе делегации, которую возглавлял всё тот же Власьев, во время переговоров с императором германским Рудольфом.
Иван Грамотин показал себя человеком умным, начитанным, имел способность к изучения иноземных языков. Умел нравиться людям, в большинстве случаев производил при первой встрече благоприятное впечатление. Поднимавшийся по служебным ступеням с самых низов, он всю жизнь стремился занять в обществе положение, которое могло бы удовлетворить его не отличавшиеся скромностью амбиции. И использовал для этого не всегда достойные методы.
Вот и сейчас он старался провести церемонию приёма послов на высшем уровне, так, чтобы его усилия все запомнили и оценили. Чтобы задумались, кто более достоин занимать должность руководителя Посольского приказа.
Грамотин развернул лист, ещё раз подчёркнуто почтительно поклонился царю, начал читать челобитную татарского князя. Точнее, конечно, не само послание, а его перевод. Челобитная оказалась длинной, с множеством витиеватых комплиментов и изъявлений покорности и верности.
Князь Тоян и подвластное ему татарское племя эуштов просили принять их в подданство Московского государства. С этой целью они предлагали построить на их земле, на реке Томь, город, который бы защищал эуштов от многочисленных могучих воинственных соседей – калмыков, киргизов, джунгаров, ногайцев, телеутов… За это Тоян обещал оказывать помощь в том, чтобы «всех государевых непослушников» «сказывать и приводить… под государеву царскую высокую руку» и тогда «ясак с них имати можно будет». Под «непослушниками» подразумевались другие племена, татарские и других сибирских народов, которые проживали окрест эуштов – в челобитной они добросовестно перечислялись.
- Когда с Ермак-ханом воевали, думали – плохо нам будет, - от себя добавил князь Тоян, когда Грамотин закончил читать бумагу. – А теперь видим: там, где русские стрельцы и казаки, там сибирским татарам хорошо. Где городки русские стоят, туда киргизы и ногайцы не приходят. Там мирная жизнь. Мы только ясак платим – а нас за это защищают. Ещё и товары привозят, каких у нас нет.
Борис Годунов выслушал челобитную и слова князя благосклонно. Милостиво заговорил с Тояном. Поинтересовался, как послы проделали столь долгий путь, все ли здоровы, как устроились, не обижают ли в Москве гостей… Татарский вождь рассыпался в благодарностях. Беседа шла через толмача-переводчика, хотя они вполне могли бы обойтись и без него – Годунов хорошо знал татарский язык, а Тоян немного говорил по-русски. Однако положение обязывало – как ни говори, а целый новый народ просился в состав Московского царства, тут надо так дело вести, чтобы все присутствовавшие поняли, о чём речь идёт! Вы, стоящие обочь иноземцы – к кому из вас, из ваших государей, народы сами просятся в подданство?!. Вот и идите, пишите своим герцогам и королям, чему свидетелем вы сегодня стали!..
- А кто вас надоумил в российское подданство проситься? – полюбопытствовал Годунов.
- Тобольский стрелецкий голова Васька Тырков, ваше величество, в Тояновом городке побывал и всё князю и мурзам рассказал, как следует поступить, - блеснул информированностью Грамотин.
- Молодец Васька! – довольно улыбнулся царь. – Побольше б наши воеводы и стрелецкие, да казацкие начальники народы татарские да самоедские под нашу руку привлекали!.. Напомнишь мне, Ванька, чтобы я этого Тыркова наградил.
Грамотин молча поклонился.
Между тем, на самом деле племя эуштов было совсем небольшим – всего-то три сотни мужчин. Да только тут ведь не собственно численность как таковая важна, тут совсем иное! Важно, что целый народ во главе со своим вождём, добровольно принимает подданство, да к тому же в те времена, когда царство переживает не лучшие времена. Ещё и то надо учесть, что под руку православного царя просится народ мусульманской веры – немаловажный фактор в международной политике. К тому же теперь далеко на востоке появится новый острог, а это очередной прорыв в незнаемые земли, откуда можно двигаться дальше и дальше, в неизведанные просторы! На полторы тысячи вёрст от Тобольска сразу скакнули – не шутка!
Официальный приём длился недолго. Царь Борис пообещал дать ответ в ближайшее время, однако заверил, что ответ станет самый благожелательный. И отпустил послов. Низко кланяясь, Тоян со своими мурзами, не поворачиваясь спиной к царю, попятились к двери.
Едва закрылась дверь, Годунов поднялся с трона. Он вообще не любил долго сидеть, а уж во время официальных приёмов, да ещё в полном царском облачении – и подавно. Понимал, что по чину ему восседать положено, да только ничего с собой, со своей натурой поделать не мог, даже во время докладов и боярского «сидения» любил прохаживаться.
Поднялись со своих мест и бояре. Величественные, в высоких шапках, в долгополых кафтанах с длинными завязанными за спиной рукавами, в фамильных дорогих поясах… Они казались единой могучей силой, способной отвратить любую беду, которая угрожала бы народу, стране, трону, царю. Однако не имелось меж ними единства. Едва ли не каждый оставался сам по себе. Таились они друг от друга, страшились откровенничать. И готовы оказались, как показали грядущие события, предать, изменить, перейти в чужой стан – до того, как начнётся и станет набирать обороты этот процесс, оставалось времени совсем немного. Не все, конечно, показали себя неверными перемётчиками, но многие.
…То был знаменательный день для России. Наверное, его можно считать последним знаковым добрым событием в жизни царя Бориса Годунова. Нет, конечно же, какие-то радости у него ещё случались и позднее. Но по масштабам они не могли сравниться с приездом в Москву князя Тояна, вождя небольшого татарского племени эуштов.
Решение по челобитной состоялось вполне предсказуемое. Эуштов приняли в русское подданство. Для реализации этого назначили начальников – казачьего атамана из Сургута Гаврилу Писемского и тобольского стрелецкого голову Василия Тыркова. Им предписывалось отправиться в земли Тояна и устроить там крепость, которая стала бы форпостом русского влияния в регионе. Писемскому и Тыркову надлежало «под город место высмотреть, где пригоже, и на чертеже начертить, и велети место очистити и, прося у Бога милости, город поставить в крепком месте».
В наказе особо оговаривалось, чтобы поселенцы организовали возле острога пашню – доставлять продукты сельского хозяйства в такую даль делом представлялось чрезвычайно дорогим и хлопотным. К тому же нельзя забывать, что в центральной России продолжался страшный голод.
Именно в те же дни января 1604 года умерла от голода Улиания Лазаревская (Муромская), которую народ возведёт в ранг святых – хотя, понятно, ни царь, ни бояре в момент обсуждения перспектив строительства Томска о том не знали. Равно как не знали, что двумя годами ранее был убит юноша Василий, которому суждено стать первым русским сибирским святым… Воистину, святость человека проявляется в периоды великих народных бедствий! Равно как и его мерзость. Две стороны природы человеческой души.
Повеление государя и Боярской думы оказалось выполнено оперативно и качественно. Русская воинская команда прибыла на место будущего сибирского города уже тем же летом. И 7 октября всё того же 1604 года работы по строительству острога, со временем выросшего в город Томск, уже завершились. Крепостцу возвели на правом берегу реки Томь в полусотне вёрст от её впадения в Обь, в устье речушки Ушайки. Острог построили по всем правилам фортификационного искусства того времени. С трёх сторон подходы к стенам прикрывались естественными препятствиям – берегами рек, болотом, обрывом… Так что по-настоящему мощные укрепления возвели только со стороны, с которой возможно ждать нападения. Стены, башни с пушками и пищалями – всё устроили как положено. Рядом с крепостью быстро образовался посад, где размещались переселенцы – как добровольные, так и высланные сюда по царёву повелению из Вологды, Великих Лук, Устюга…
Следует подчеркнуть, что в лице Тояна царская Москва обрела верного и надёжного союзника. Чтобы привлечь на свою сторону сибирские народы, Годунов освободил Тояна и эуштинцев от уплаты налогов, в том числе и ясака. И за это мужчины племени участвовали во всех военных походах томских казаков и стрельцов. В феврале 1609 года всё тот же Тоян сумел убедить вождя телеутов Абаку последовать его примеру и принять русское подданство – и это в самый разгар Смуты, когда само по себе существование царства стояло под вопросом! Да и позднее он не раз выполнял подобные миссии, выполняя роль посланца царёвых воевод к вождям окрестных племён и народов.
…Впрочем, всё это было впереди.
Никогда больше у Бориса Годунова не будет столь радостного дня.
.