Архимандрит Гавриил: "Если увидишь убийцу, или блудницу, или пьяницу, валяющегося на земле, не осуждай никого, потому что Бог отпустил их повода, а твой повод держит в руках. Если твой тоже отпустит, ты окажешься в худшем положении: можешь впасть в тот грех, в котором осуждаешь другого и погибнуть".
Она со всей своей девичьей силы опрокинула плашмя на голову спящему камень. Раздался хруст. Булыжник с прикипевшими волосами и кожей откатился в сторону, а на голове лежащего образовался провал, откуда торчали куски черепа и виднелась серая слизь. Девушка двумя руками закрыла себе рот, попятилась, споткнулась о сено, упала на колени и, пятясь, поползла к выходу из коровника. Барин лежал на сене, откинув голову назад, штаны спущены.
- Дунька, - раздался окрик Апраскинской барыни, - куда пропала? Подь сюды!
Девка обезумевшими глазами посмотрела на дородную женщину, стоящую на высоком крыльце. Вскочила, подобрала юбку и, растопырив ноги, по которым струилась кровь, кинулась через плетень в сторону темнеющего леса.
Две недели, по ночам, тайком, беглая крепостная добиралась до Кашина. Ела с огородов, иногда удавалось сдоить корову. В городе таких, как она, беглых, было немало. Устроилась прачкой, а через девять месяцев родила дочь.
Девочка получилась красивой. Мать-поденщица, отмучавшись четырнадцать лет на белом свете, умерла, а шустрая сирота нашла незамысловатую работу в борделе. Через год, несмотря на регулярные проверки докторов, она понесла. Малышка родилась горластой, работе мешала. Мать отвезла ее в ближайшую деревню и оставила на крыльце дома священника, в надежде, что ребенок получит воспитание и, если не любовь, то ласку. Надежды сбылись.
Супруга священника назвала малышку Прасковьей, в честь пятницы – дня, когда ее нашли на крылечке. Девочка была крепенькой, росла хорошо, освоила грамоту, прислуживала в церкви, пела, убирала, помогала месить тесто для просфор. Выросла набожной, покладистой, работящей. Такая невеста в деревне – на вес золота. К тому же сирота – нет нужды кормить тещу и старика-тестя. Девчушку посватал железнодорожный контролер. Был он не стар, волосами еще черен, мотался с поездами, и ему была нужна верная жена и очаг.
Грянула революция. Прасковья похоронила приемных родителей: деревенского священника расстреляли большевики, а приемная мать умерла через сорок дней, как закончила читать Псалтырь по любимому супругу. Жила Прасковья с мужем-железнодорожником как все. Пятерых детей нарожали. Муж побивал иногда, но больше по деревенской традиции – после бани и водки. Да и не за что – жена тихая, послушная. Когда началась война старика-контролера призвали на фронт вместе с подросшими сыновьями. Немцы наступали, и бои шли по границе деревни. Прасковья спала, обнявшись с младшенькой, Лидочкой.
Малышка проснулась ночью и увидела над собой звездной небо и проломанную крышу, покрепче обняла холодную маму, и снова провалилась в сон, не слыша свиста пуль и взрывов бомб. Утром Лидочка и старшая Зина не смогли разбудить мать. Накормили хлебом, оставшимся с вечера Петю-двухлетку и принялись прибираться по дому, как заведено. Вот только дождь заливал через дыру в крыше, а мама так и не вставала. Дети плакали, пока их вой не услышали соседи. «Сиротки», - говорила крестная, поглаживая их по голове, когда они облепили ее ноги. «Что же мне с вами делать-то? Домой взять не смогу – у самой семеро по лавкам. Значит так – крышу мы вам залатаем, мать похороним, в избу буржуйку поставлю – печь вам не растопить самим. Буду приносить похлебку раз в день. На запасах продержитесь. А там, глядишь, отец и братья с фронта вернутся». Положила на стол узелок с хлебом и бутылем молока и ушла, скрипнув сенной дверью. Так и начали жить втроем: старшая Зина одиннадцати лет, почти взрослая, пятилетка-Лидочка и Павлик двух лет. Когда в деревню пришли немцы и заняли дом, дети перебрались в холодный погреб. Павлуша заболел и помер, а девочки ничего – справлялись: топили буржуйки, а ели то, что немцы со стола кидали. Но к весне плохо стало - провианта и самим немцем стало не хватать. Бои шли без перерывов, а граница фронта ни туда, ни сюда не двигалась. Зина и Лида спали, вплотную прижавшись к буржуйке, стенки погреба были покрыты инеем. Зине снилось мясо – душистая наваристая похлебка. И матушка, которая держала чугунок, обернутый в полотенце, и приговаривала: «Зорьку-то помнишь? Зарезала, когда немцев ждали. Нашла место, где я схрон мяса устроила? Зииииннааа, вспоминай….под дубом…»
- Зииинааа, - плакала во сне голодная сестра.
Зина скинула с себя легкую худющую Лиду, прикрыла ее тулупом, а сама высочила из погреба, схватила лопату и кинулась к старому дереву, где рыхлым комом земли выступал схрон.
Так и спаслись. На мясе и на бульоне. Зину забрали работать в колхоз, а Лида оставалась дома – варила похлебку к возвращению с работы уставшей сестры.
Война закончилась. Отец и один из двоих братьев вернулись живыми и жить стало веселее. Лида выросла и уехала учиться на повара в Ленинград. Потом практика в Бухаре, первая любовь – он горячий осетин, она – деревенская девочка. Любовь была яркой, но не долгой. Начались мужнины задержки допоздна на работе. А в один ненастный день супруг пропал – ему предъявили статью "хищение" (работал начальником склада). Вот тогда и пошли в дом его любовницы, мол "просит передать шкатулку с золотишком, что дарил ей на свадьбу", "узбекский ковер – подарок родственников». Тетки блестели золотыми зубами и пахли мужниным одеколоном. Лида отдала все подарки и ценные вещи из квартиры, да и подала на развод, оставив себе круглый наливной живот. Дочь рожала уже разведенкой.
Светка выросла чернявой и дерзкой. До двух лет жила у бабки - воспитательницы таких же, как она, ненужных детей. Мамаши впахивали на советских стройках, на фабриках или, как Лида, мотались по командировкам. Зато СССР выделил место в детском садике матери-одиночке, и до семи лет Света находилась под присмотром социалистической системы воспитания: накормлена, оздоровлена и к школе подготовлена. Как все. Но в школе характер дал о себе знать: девочка врала, дралась, сбегала с уроков. Появились мальчишки с гитарами в штанах-клеш. Мать хваталась за голову: делать-то что? А Света в один день сложила чемоданчик и улетела в Тбилиси вместе со своей первой любовью - грузином Гиго. Потом был негр. Затем венгр, итальянец, немец. Иногда встречались богатые русские, но преимущественно все же – иностранцы. Перестройка, свобода, секс, валюта, алкоголь. Так прошел не один десяток лет. Спрос на красивых русских девушек остался, но возраст Свету выдавал - любовников становилось меньше и меньше. Жизнь катилась к ожидаемому финалу, в конце которого виднелась бутылка на столе на пустой кухне. Мать Лида была уже старухой. Она так долго делала вид, что не замечает, что творится с дочерью, что и вправду перестала понимать происходящее– впала в деменцию. Очнулась Света, когда ей исполнилось сорок. Ангел-хранитель ли помог, или сама она помянула Бога, но Света зашла в храм, поговорила с батюшкой, проплакала всю ночь, а на следующий день покрестилась.
Вскоре у нее случилась хоть и перезрелая, но настоящая любовь. Как она не старалась усмирить свой характер – не удалось. Опыт совместной жизни с треском провалился, но, как повелось по женской линии, Света забеременела и родила дочку-красавицу Елену. Ее она обожала и баловала до поры до времени, а в три года отдала в гимнастику и перевела на практически военное расписание: тренировки два раза в день, питание после шести запрещено. Позже добавилась школа и репетиторы. Девочка выросла своевольная и сильная духом. В шестнадцать гимнастику бросила, в выбранный мамой институт поступать не стала – пошла в театральный, и… на удивление, с первого тура конкурс прошла. Училась с удовольствием, стала на курсе лучшей актрисой – лепи с нее, что хочешь. Конечно, случилась первая любовь, и, как повелось в их семье – с кавказцем. На этот раз девичье сердце разбилось о торс танцора-армянина. Через год Елена утешилась и, закончив вуз, была принята в труппу эпохального в период слома формаций режиссера Богомолова. Гламурный интеллектуал ценил интересную актрису, которая не кривлялась и не жеманилась на сцене, а будто жизнь проживала, однако не понимая про саму себя – что же она тут делает? Так и было. Елене с детских лет казалось, что не свою жизнь живет, а чью-то – то ли мамину, то ли бабушкину. Молния осветила сознание, когда она играла роль в «Новой оптимистической трагедии», и ее партнер по сцене произнес монолог, который она слышала много раз, но только сейчас поняла: «Театр – это ад для праведников. Вот ты, - он ткнул пальцем в героиню Елены, актрису, вернувшуюся в театр после войны, - воевала, защищала Родину. Значит ты – праведница. Но ты совершала убийства. Значит - грешница. И грех свой должна искупить. Поэтому и дан театр. В нем – сплошное лицемерие, но за него зрители актера обожествляют. Поэтому-то, театр – это ад для праведников. На земле отработаешь свои грехи, чтобы на небеса прийти чистой, аки агнец».
Елена вдумывалась в текст: ведь все правда! Но эта реплика относилась к героине, которая убивала. У Елены даже выкидышей не случалось, не то, что абортов или убийств. Или?
Елена шла домой после спектакля, вспоминала жизнь своей матери, бабушки, прабабушки. Одни и те же закономерности: ранняя любовь к жгучим брюнетам, и дочери, воспитанные без отцов. Пора прервать этот круг! Елена погуглила «регресс» и нашла гипнолога, который обещал вернуть ее в прошлое, «до седьмого колена», как он сказал.
Прошло два года. Сессия по регрессу дала плоды. С прошлым Елена разобралась, дойдя до своей дальней пробабки - той самой крепостной, убившей чернобрового барина-насильника. Елена простила весь своей женский род и приняла все, что дано было. Отношения с матерью тоже наладились. Актриса даже вышла замуж за начинающего, но перспективного бизнесмена. «Удачный брак», - сказала вечно недовольная мама. Елена оставила театр и родила дочь. Малышка росла счастливой. Отец ее баловал, носил на руках во всех смыслах этого выражения. Дочь много читала, прямо-таки глотала книги, что ее сверстники понять не могли. В четырнадцать прочитала полное собрание сочинений Шекспира, а в пятнадцать – всего Достоевского. Вот тогда и начал мучать ее вопрос: «В чем смысл жизни?» Мать с отцом переживали – не свихнется ли? Дочь изучила труды философов, а потом зашла в Храм и купила Библию. С тех пор вечерами она просиживала в своей комнате, с заветной Книгой на коленях. Родители успокоились – все же дома, и злому такое увлечение не научит. А потом глядишь – пройдет.
Не прошло. Начала ездить по монастырям, трудничать. Отправилась на Валаам и застряла там на месяц. Вернулась светлая, душой прозрачная. Как-будто глубокое спокойное озеро, отражающее небо. Город ее испачкал, накидал грязи на ее незамутненный ум. Она помучилась с месяц, устроившись на работу уборщицей. Родители поняли – делать нечего, надо отпускать. Вместе сложили сумку с самыми необходимыми вещами, вместе поплакали и посадили на поезд – в дорогу до Николаевского Клобукова монастыря, в город Кашин.
Елена смотрела вслед уходящему поезду и утирала слезы, провожая последнее, бездетное, седьмое колено. «Пусть исполнится Воля твоя, Господи!» - шептали губы, хотя все ее существо протестовало.
«И сказал ему Господь [Бог]: за то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро».
Бытие, глава 4, стих 15
#
#женщины #судьба #поколения #война #россия #крепостные