Продолжение. Начало -11.02.-01.03.2024 г.
Семейная их жизнь начала складываться более или менее благополучно. Материально вновь испечённые молодые не нуждались. Георгий, как отличник учёбы, постоянно получал повышенную, «сталинскую», стипендию. По тем временам это были вполне приличные, сравнимые с зарплатой специалиста с высшим образованием, деньги. Рева работала и также получала стипендию, хотя и обычную. Поселились они по настоянию Ревы у её родителей, за квартиру платить было не нужно, так, что денег им вполне хватало. Правда Георгия немного коробило то, что у Ревы, после того, как они поженились, стал пропадать интерес не только к хирургии, что могло бы иметь свои объяснения, потому что она к этому времени заканчивала институт и отец устраивал её в престижный санаторий НКВД, где не нужны были хирурги, но где платили хорошую зарплату и было много других благ, но как ему казалось и к нему самому. Обихаживала его в основном тёща, кормила, когда он приходил с занятий, обстирывала наряду с другими членами семьи, гладила рубашки, расспрашивала о делах, журила, что он слишком много работает и не жалеет себя. Тем не менее, Георгий старался во всё это не особенно вдаваться, думая, что Рева просто слишком занята сейчас на своём выпускном курсе, ей тяжело и ей нужно, конечно же, посочувствовать и всё это вполне понятно и простительно. Не обращал внимания он и на то, что и тесть его, не то, чтобы не обращал на него внимания, но всё время держался немного в стороне, придя со службы, сразу же ложился подремать, либо весь вечер
тихонько напевая под нос, ковырялся в каком-нибудь домашнем приборе или приспособлении, а в выходные дни вместе с женой ходил по гостям или в кино. Тем не менее, всё шло как в обычной молодой семье, больших размолвок не происходило, были и любовь и ласка, и в положенное время у них родилась дочь. Рева покормила её какое-то время грудью и решила, что ей надо идти на работу, оставив своё чадо на попечение матери и мужа, который, как она считала, учёбой на последнем курсе института, подготовкой к выпускным экзаменам и хирургической стажировкой занят не достаточно. Впрочем. это её решение они совместно и вполне дружно поддержали, считая, что Ревочке, конечно же не резонно сидеть дома, а нужно набираться врачебного опыта и профессионально расти.
Наверное, это решение было роковым и навеянным какими-то недобрыми силами, потому, что почти сразу же после того, как Рева вышла на работу, их семейной жизни пришёл конец. В первый же после начала её работы заезд в санаторий НКВД она встретила человека своих грёз. Более того, она, будучи в этот день дежурным врачом сама его туда и принимала. Может быть, если бы не это обстоятельство, ничего такого бы и не случилось. Если бы этот человек предстал перед ней на следующий день в качестве пациента, в обыденной санаторной пижаме в полоску, или даже спортивном костюме, которые также не возбранялось носить во время лечения, шансов произвести тот эффект, который он таки произвёл, у него, скорее всего бы не было, или, во всяком случае, он был бы не таким сногсшибательным. Но что случилось, то случилось. В приёмном покое он появился в ловко на нём сидящих, отутюженных, широких синих брюках-галифе, заправленных в начищенные блестящие хромовые сапоги с высокими, эффектно обтягивающими икры ног голенищами, в туго стянутой шикарным кожаным офицерским ремнём с портупеей через плечо длинной, по тогдашней моде, парадной гимнастёрке с ярко сверкающими золотистыми пуговицами и безукоризненно подшитым белоснежным воротничком. Через второе плечо на нешироком ремешке висела ладная, также хорошей коричневой кожи полевая сумка. В одной руке он держал пилотку, в другой такой же роскошный, как и сумка, небольшой, аккуратный кожаный чемоданчик, который он, впрочем, как только вошёл в кабинет, скромно поставил у двери. Сделав пару шагов к столу, за которым сидела Рева, он вытянулся в струнку и, прижав руки к туловищу, резко склонив и так же резко подняв светло русую голову, стриженную великолепной командирской полечкой, смело посмотрел на неё зеленовато-стальными глазами и звучным баритоном поздоровался и отрапортовался – Здравия желаю, прибыл для прохождения лечения. Затем, сделав ещё пару шагов к столу и положив руку на стоящий напротив Ревы свободный стул, ещё раз склонил голову и произнёс – Разрешите? Получив, естественно разрешение, сел, не теряя при этом, присущей всему его облику, подтянутости открыл сумку, в очередной раз склонил голову и вежливо протянул Реве пачку документов.
Это был не человек. Это была картинка, на которую нужно было смотреть с упоением, некий хрестоматийно-харизматический образ командира-победителя, способного кого угодно сразить наповал. И он, конечно же, бедную Реву здесь же и безоговорочно сразил, тем паче, что как выяснилось, ко всему остальному ещё и звали его, как одного из безусловных героев того времени Семёном Михайловичем. Однако это не помешало ей действовать как всегда хладнокровно и обдуманно. Немного расспросив Семёна Михайловича для порядка и попросив раздеться в той мере, в которой это было необходимым, она тщательно его осмотрела, собственноручно, не перепоручая это сидящей с ней на приёме медицинской сестре, измерила температуру и давление крови, тщательно прослушала и простучала, не забывая при этом время от времени озабоченно хмурить брови, морщить лоб и, как бы недоумевая, покачивать головой. Затем, после того, как все эти процедуры были успешно завершены, Семен Михайлович привёл себя в порядок и таким же подтянутым уселся напротив неё, Рева приветливо улыбаясь, любезно-озабоченно объявила офицеру, что как видно из принесённых им документов и результатов его осмотра сейчас, здесь в приёмном покое, он, конечно же, изрядно переутомился, и вообще не совсем здоров и, безусловно, нуждается в тщательном обследовании и упорном восстановительном лечении, и что она положит его в свою палату и очень серьёзно им займётся. Семён Михайлович воспринял её слова вполне доброжелательно. Он сказал, что действительно много работал и на прежнем месте работы, где занимался очень ответственными делами и в последнее время, на очередных командирских курсах. Работал он где-то неподалеку от Московской области, но подробнее говорить об этом не может, рассчитывает на то, что после учёбы его переведут либо в Москву, либо в ближайшее Подмосковье на такую же, или ещё более ответственную и серьёзную работу, чем та, которая у него была, и в преддверии этих событий ему конечно же следует укрепить здоровье.
Прямо на следующий день Рева провела рядом с Семёном Михайловичем чуть ли не половину своего рабочего времени, беседовала с ним в кабинете, водила его на обследование, два или три раза под разными предлогами заходила к нему в палату. Ещё через недельку Семён Михайлович, если им выпадало счастье остаться на минуточку наедине, уже держал её за пальчики, а она ласково смотрела ему в глаза и нежно поглаживала его по руке. Роман их был одновременно и бурным и романтичным и трудно было представить что-нибудь более трогательное, чем картина их свидания, когда они встречались на самых отдалённых аллеях закрытого парка, на территории которого располагался санаторий и Рева привстав на цыпочки и обхватив шею Семёна Михайловича руками проникновенно-долго целовала его в губы. Когда Рева в очередной раз сутки дежурила по санаторию, уже поздоровевший Семён Михайлович провёл с ней в приёмном покое весь вечер и даже после отбоя не отправился на покой, так что дежурившая вместе с Ревой медицинская сестра стала чувствовать себя лишней и почла за благо отпроситься передохнуть немного на топчане в процедурном кабинете. Всё происходившее не могло, конечно же, быть не замеченным окружающими, Ревиными сослуживцами и другими отдыхающими, но все они вели себя деликатно, ненужных вопросов не задавали и не поднимали, до начальства, в том виде, в котором это требовало бы принятия соответствующих воспитательных мер, эта история не дошла и всё протекало более или менее благополучно.
После того как Семён Михайлович выписался, они продолжали встречаться, вначале стараясь не особенно это афишировать, затем всё более открыто, гуляли под руку, так как виделось Реве в её грёзах, ходили в рестораны, кино. Конечно она была замужем, и у неё был ребёнок, но не таким Рева была человеком, чтобы считаться с такими мелочами, как законный супруг или маленькая дочь, если она наконец-то нашла своё долгожданное, выстраданное счастье. Георгий, по простоте душевной ничего не замечал и продолжал жить, как ни в чём ни бывало. Он и вообще был не ревнив, потому, что сам был не способен на измену. Ему и в голову не могло придти, что его любимая жена, мать его ребёнка, может быть ему не верна. Если бы что-то и стало его беспокоить, он не стал бы выяснить, правду ли говорит ему его дражайшая половина, что задерживается она на работе, а спиртным от неё пахнет потому, что отмечали там чей-то юбилей, или ещё какое-нибудь знаменательное событие, а просто ждал бы с её стороны честных объяснений.
Но ничто тайное не остается таковым до бесконечности, и закономерная развязка наступила скоро. Влюблённые всё меньше и меньше стали осторожничать и Семен Михайлович стал чуть ли не каждый день провожать Реву до самого дома. В один из вечеров они придя из ресторана довольно бурно прощались в укромном затенённом местечке у подъезда. Наверное это было далеко вперёд простирающееся предчувствие, потому что Реву вдруг, что было совершенно ей не свойственно, охватило беспокойство. Она освободилась из рук Семёна Михайловича и мягко-вопросительно сказала – Сёма, может быть я лучше пойду, сейчас муж может домой возвращаться и нас увидеть. Надеявшийся на другое продолжение, Семён Михайлович рассердился. Особенно его взвинтило то, что Рева, ранее очень осмотрительно говорившая о своей семейной жизни и никогда не называя своего супруга иначе чем, чуть ли не официально, Георгием, вдруг упомянула о нём, как о своём муже, то есть о человеке, с которым у неё существуют близкие отношения и который должен придти домой, куда собирается отправиться и она, и остаться там с ним, в то время как ему, Семёну, придётся ни с чем отправляться восвояси. Самолюбивому и эгоистичному по натуре, не привыкшему с чем бы то ни было, или с кем бы то ни было считаться, если это не диктовалось интересами карьеры, мысли эти казались невыносимыми. И вообще вздорный и несдержанный, склонный к позёрству Семён Михайлович, сейчас, после посещения ресторана повёл себя так, как и ведут себя такого рода люди в подобных ситуациях. Отступив немного от Ревы, он засунул руки в карманы широко распахнутой шинели, в полах которой только что нежилась его возлюбленная. От этого шинель распахнулась ещё больше, полы её задрались кверху, обнажив ноги в высоких, облегающих сапогах и Семен Михайлович сразу стал похож на взъерошенного петуха. Так и казалось, что он сейчас взлетит на насест, захлопает крыльями и закукарекает. Но взлетать и кукарекать он не стал, может быть просто потому, что никакого насеста в точке их рандеву не оказалось, а злым голосом, раздражённо, чуть ли не срываясь на крик, стараясь говорить как можно презрительнее, принялся грозиться – Я твоего лекаришку в порошок сотру, чтобы он больше у меня под ногами не болтался. Кто он и кто я? Ты не понимаешь, что ли? Сколько я таких как он уже сгноил и в землю вбил.
В пылу своего, во многом истерически-деланного, рассчитанного на эффект задора, Семён Михайлович не замечал того, что Рева, которая как ему хотелось бы, не внемлет ему с восхищением его мужественностью и решимостью, а со странным выражением лица смотрит куда-то за его спину. Смотрела она на Георгия, который действительно шёл домой и услышав голоса подошёл посмотреть, что здесь происходит. Увиденного и услышанного было вполне достаточно, чтобы Георгий с его аналитическим умом сразу же во всём разобрался и, сопоставив с тем, чему прежде не придавал значения, принял нужное решение. Деликатно обойдя петушащегося Семёна Михайловича, и став сбоку от приятно проводившей время парочки, он внимательно их осмотрел, поздоровался и обращаясь к теперь уже почти бывшей супруге, кивнул ей приветливо головой и спокойно и отчётливо сказал – Ты Ревочка не волнуйся и ничего не бойся. Ты взрослый человек и вправе поступать по своему усмотрению. Я тебя вполне понимаю и на тебя не сержусь. Потом он повернулся к застывшему с открытым ртом и опустившему свои крылья Семёну Михайловичу и обратился уже к нему – На вас я тоже не сержусь. В жизни всякое бывает. Желаю вам счастья. Повернулся, и, помахивая своим хирургическим саквояжиком, неторопливо вошёл в подъезд. Поднявшись в квартиру, сказал своей, теперь уже тоже почти бывшей тёще, что уходит, а всё что необходимо ей расскажет Рева, быстро собрал все свои вещи, поцеловал спящую девочку, попросил разрешения завтра придти сюда его матери, чтобы спокойно обговорить всё, что касается ребенка, так же неторопливо вышел из подъезда и направился в родительский дом. Тёща, которая конечно понимала, что происходит с Ревой, и жалела и Георгия и их ребёнка, на прощанье, не удержавшись, всплакнула, поцеловала его в лоб и перекрестила, чего ранее никогда не делала. Георгий в ответ тоже поцеловал её в щёку. Когда он проходил мимо места, где недавно разыгралась маленькая драма, участником которой ему выпало стать, там никого уже не было. По-видимому, остальные её участники куда-то удалились, чтобы обсудить случившееся в более спокойной и комфортабельной обстановке.
В родительском доме его с вещами встретили так, как будто бы были уверены, что рано или поздно случившееся произойдёт, и ждали в родные пенаты со дня на день. В ящике дивана, который находился в комнате, где он до женитьбы жил с братьями, лежала чистая, свежая, отглаженная постель, полки и отделы в шкафах, которые занимали его вещи, так и стояли свободными, на месте, где он обычно занимался, сохранялся привычный ему порядок. В его адрес немного доброжелательно иронически, по-родственному, позлословили, не велели горевать о прошлом и смотреть в будущее. Мать сказала, что о ребёнке, своей первой внучке, она, конечно же, позаботится, что она человек поживший и прекрасно понимает, что нужно делать и, что следует сказать другим её родным, с тем, чтобы и конкретно сейчас, и в дальнейшем, все касающиеся девочки вопросы решались спокойно и исключительно в её интересах и чтобы он в этом отношении не особенно волновался, потому, что всё в отношении его дочери обязательно сложится хорошо. Выслушав мать, Георгий как-то сразу утвердился в мысли, что так оно и будет, дорогой ему человечек благополучно вырастет и войдёт в жизнь, и некоторое смятение, которое, несмотря на всё его самообладание, всё-таки затронуло его душу, отступило, и он вообще успокоился.
Будущее показало, что те слова матери были пророческими. Через некоторое время, после ухода Георгия под отеческий кров, они с Ревой развелись, и окончательно освободившаяся Рева смогла наконец-то сочетаться законным браком со своим кумиром. Дочь её от первого брака он принял не очень хорошо, хотя прямо об этом и не говорил и даже старался не показывать своего нерасположения, хотя получалось это у него не всегда. Из-за этого и Рева, которая и так была не особенно к девочке привязана, охладела к ней ещё больше. Вскоре Семён Михайлович получил новое назначение, только его переводили не в Москву, а на Дальний Восток, правда с повышением в звании, должности и зарплате. Реве очень не хотелось покидать столицу, в которой она родилась и выросла и где всё, казалось бы, так блестяще для неё складывалось, может быть, она и пожалела о новом своём выборе, но делать уже было нечего. Брать с собой туда дочь и заботиться о ней далее самостоятельно, ей представлялось вообще невыносимым. Настойчиво не советовал ей делать этого и Семён Михайлович, ссылаясь на возможные трудности и бытовую неустроенность, связанные с переездом в такое отдалённое место. Ребёнка можно было бы оставить на попечение матери, но та в это время, возможно в связи с пережитыми волнениями стала болезненной, нервной, ходила по врачам, пару раз ложилась на лечение в больницу и считала, что ей с этим не справиться. Поэтому, когда Георгий, который постоянно навещал дочь, стараясь выбирать время, которое позволяло ему избежать лишних встреч с Ревой и её новым мужем, пришёл навестить девочку, она обо всём ему рассказала. Тот, не скрывая радости и сразу же взяв дочь на руки и крепко прижав к себе, попросил свою бывшую тёщу, отношения с которой у него оставались по-прежнему по настоящему откровенными и тёплыми, всё обговорить с Ревой и позвонить ему по телефону. Придя домой Рева какое то время покапризничала, даже накричала на мать и всплакнула, но потом согласилась с тем, что раз уж ей приходится переселяться в неизвестные места и непонятно ещё как там сложится жизнь, дочери лучше пока, это она несколько раз подчеркнула, остаться с отцом в Москве. На следующий день за девочкой явилась целая делегация. Помимо самого Георгия и его матери пришли ещё и все его братья и старшая сестра с мужем. Правда в квартиру вошли только Георгий с матерью, а остальные скромно ждали их на скамейке у дома, но когда девочку, в конце концов, вынесли и они, теперь уже все вместе двинулись по дорожке, кавалькада получилась весьма внушительная. В дальнейшем все они были очень привязаны к этой первой дочери Георгия, но больше всех других родных она любила его мать, и они до самого её замужества никогда не расставались. Она получила и нужное воспитание и хорошее образование. Когда пришёл час, полюбила, вышла замуж за доброго и серьёзного человека, который души в ней не чаял. Вместе они прожили долгую счастливую жизнь, вырастили не только хороших детей и внуков, но и, вполне благополучно, дождались правнуков.
Продолжение следует.