«…Администратор посольства Канады, гражданин Греции, женатый на русской, Георгий Костаки получал зарплату в валюте и мог позволить себе вести в советской Москве шикарную жизнь. Не имевший специального образования Костаки стал коллекционером благодаря работе шофером: в 1930-е он возил дипломатов греческого посольства, в том числе по антикварным магазинам, и постепенно увлекся собирательством сам. Поначалу его интерес был вполне традиционным: голландская живопись, фарфор, серебро. «Продолжая в том же духе, я мог бы разбогатеть, но… не больше. Все то, что я собирал, уже было и в Лувре, и в Эрмитаже, да, пожалуй, и в каждом большом музее любой страны, и даже в частных собраниях. А мне хотелось сделать что-то необыкновенное», — вспоминал он позднее.
С середины 1940-х годов Костаки начинает собирать никому тогда не нужный, а порой и опасный авангард. Шаг на тот момент настолько небанальный, настолько судьбоносный и для Костаки, и для русского искусства XX века, что до сих живы и пересказываются курьезные истории, как все началось. Вот, например, такую. Однажды, будучи в гостях, Костаки мельком взглянул на какую-ту картинку, прикрывавшую дыру в окне. А это была «Зеленая полоса» уже почти забытой к тому времени Ольги Розановой. Хозяева попросили взамен добротный кусок фанеры по размеру бреши. И еще с десяток прекрасных историй про Попову в бане, Родченко вместо скатерти и т. п. Но как бы там ни было, не приходится сомневаться в чувстве, которое Костаки описал так: «Возникло ощущение, что я жил в комнате с зашторенными окнами, а теперь они распахнулись и ворвалось солнце!». Такой он есть, русский авангард. Вскоре Георгий Костаки распродал свою коллекцию голландцев и стал собирать только его. Большая часть друзей и родных смотрели на новоявленного собирателя с плохо скрываемой жалостью. В кругах московских любителей искусства его стали насмешливо называть «сумасшедшим греком», «собирателем мусора». Но Костаки словно вела путеводная звезда. Или инстинкт…
… Георгий Костаки все чаще сталкивался со следами неизвестного и опасного конкурента, который постоянно уводил у него из-под носа картины, причем иногда расплачивался не деньгами, а расписками. Но удивительно, что авторы или их наследники, казалось, охотнее принимали расписки незнакомца с обещанием будущих выплат, чем наличные деньги Костаки…»