Кристалл за кристаллом, зарешеченные на глубину времени, мы падаем, мы падаем и лежим и падаем.
Пауль Целан, из сборника «Решетка языка».
***
Я разглядываю эту марку, очень внимательно, а мой друг выжидающе ловит мой взгляд. Он явно весьма взбудоражен. Из-за того, что она редкая? Я вглядываюсь в крошечную картинку, на ней пустыня и море – одновременно – исчезающе малое здание на заднем плане, а большую часть фиолетового квадратика занимает дерево. Я не знаю этого вида.
– Смотри на зубцовку. Она неравномерная – 13, 13, 10, 13.
– Что это значит?
– Возможно зубцовочный аппарат был с дефектом, или использовались два разных. Или это сделано специально.
– Ты думаешь, цифры значимы?
– Сумма дает 49, семь по семи. Или 4+9 = 13, 1+3 это четыре. Смерть ждет нас в четырех закрепленных углах – но только в них.
– О чем ты?
– Я сам точно не понимаю. Но главное…
– Что?
– Этой страны – Салахии – нет на карте.
Но может, она однажды была? Ни одна карта не отражает всю территорию, и территория постоянно меняется. Некоторые страны, как Зомия, вообще никогда не были картографированы, маскируясь под части других государств. Но я сразу понял, еще тогда – Салахия это что-то совсем другое.
***
Сложно сказать, мы подстраивались под мелодию, или она под нас. Было ясно, что мы с ней нуждались в некоем распорядке – звук обретал тело в слухе, а наша игра подчинялась отрогам и переливам мелодии.
Мы играли в шахматы во дворе под навесом. Раньше двор был закрытым, но во время массовых разрушений один из обнимавших его домов наполовину снесло – и теперь мы видели улицу, серую, пыльную, иногда по ней перемещались объекты и тени.
Каждый день из окна третьего этажа начинала играть одна и та же пластинка, трио для фортепиано, скрипки и виолончели Иоганна Непомука Гуммеля. Я запомнил однажды, день на семидесятый, мелодию, и напел ее в Библиодоме саванту. Он сразу нашел это произведение (op. 83, в исполнении Trio Parnassus), и теперь, так скажем, я был знаком с нашим ежедневным третьим участником, музыкальным призраком. Кто и зачем каждый день прокручивал эту пластинку, мы так и не узнали. Возможно, ее хозяин искал свой способ справиться с энтропией – как все мы теперь.
Я помнил, как зовут музыку, и мог напеть мелодию из первой части, но Марк не мог. Он даже не был способен запомнить номер опуса, хотя я столько раз ему сообщал. Возможно, он пострадал больше в детстве, во время блэкаута. На игре Марка в шахматы, впрочем, слабая память не сказывалась. Он ходил уверенно, почти не думая, используя одни и те же пять-шесть решений. Иногда он выигрывал. Это было неважно.
Наши ритуальные ежедневные встречи имели практический смысл – во дворе, открытом всем ветрам из наружности, иногда (раз в 3-4 дня) объявлялись забредшие извне типы, бродяги, торчки, потрошители. Ощупывали наши фигуры больным, беспокойным взглядом. Все было ради таких моментов. Нужно было в полной бесстрастности продолжать играть и вести беседу. Пока льется музыка (наверное и привлекавшая к нам чужих). Надо было вести себя так, словно у нас есть стержень. Словно за нами что-то стоит. Словно нашу нормальную жизнь не может сломать, потревожить случайный нож или камень.
Ничто так сильно не действует на «голодного духа» как чужая холодная отрешенность и безразличие. Наш расчет был в том, что потом эти чудики шепнут своим знакомым о странных двух шахматистах в чопорных черных костюмах – и нас не зарежут уже где-то там, на улице. Пока срабатывало.
Каждый раз, когда очередной блуждарь уходил, Марк убирал руку от доски, видимо расслаблялся и говорил:
– Ну что, Захария, еще один день проживем?
– Проживем, Марк, – всегда отвечал я ему.
Таких дней в нашей жизни было теперь очень много, я давно их бросил считать, а Марк, мне кажется, никогда и не пытался.
Мы представляем всегда время как срез пространства, и время, которое было отменено – это тоже ландшафт, мы пишем его своим внутренним чувством, черпаем из резервуара тоски и отчаяния. На самом дне серой воды, погружающей в оцепенение, лежит что-то, чье-то лицо. Я хочу увидеть…
***
Мы с Марком познакомились некоторое время назад – наверное, годы – в очереди за бесплатными антидепрессантами. Они мало кому помогали – что логично, учитывая один усредненный тип препаратов для каждого – но отказываться было странно. Клерк Кризисного Правительства (КП) со скучающим видом смотрела в наши id, едва ли обращая на них внимание, выдавала месячное довольствие и указывала пальцем с обгрызенным ногтем, где расписаться в толстой, испятнанной районной книге. Ждать приходилось до часа, если пришел не заранее, и мы с Марком разговорились. Он переехал в наш квартал всего за неделю до этого, жаловался, что рейдеры в его родном районе стали невыносимы. В их число регулярно вливались те, кто отказывался принимать АД, кому препараты не помогали, или даже делали хуже.
Очередь ползла медленно, как объевшаяся змея, а у нас той порой обнаружилось много общего в ключевых параметрах. Мы оба были из строгих религиозных семей (отсюда библейские имена), оба были ровесники и имели в детстве минимальный опыт общения с гаджетами, а инфосеть видели только на специальном уроке в школе.
Когда произошла катастрофа, нам было уже по 12-13 лет, но в нашей жизни технически ничего особо не изменилось. Многие теперь не знали, чем себя занять, и пытались читать книги – но не могли из-за отсутствующей концентрации внимания ввиду изменений в мозгу, закрепленных несколькими поколениями визуального восприятия. Множество людей сходили с ума или кончали с собой или вступали в странные культы – сквозным их мотивом была идея, что Господь-информация нас покинул, и наше испытание состоит в том, чтобы не сжаться и умереть в одиноких углах, а делить и жилье и день с живыми людьми, ведь человек не остров и.т.п.
Нам было хорошо на наших внутренних островах. Одиноко – но много времени для собственных изысканий и мыслей. Минимальную потребность в общении мы теперь удовлетворяли друг с другом. Антидепрессанты от КП имели большую побочку в виде снижения в ноль либидо – но для нас, с детства трепетавших перед фантомом греха это тоже не стало серьезной проблемой. Таким образом, как ни забавно, мы обнаружили, что конец света оказался вполне нам к лицу.
Когда мы с Марком вдвоем шагали по голубиного цвета улице, огибая руины, привычно уворачиваясь от бродяг, привлекая ленивые взгляды патрульных КП, мы говорили. У каждого был свой набор интересов – история философии, поэзия модернизма, редкие музыкальные записи, курьезы живой природы, автоматоны времен Ренессанса, все, что угодно. Неважно. Упражнение наших мозгов, упорядочивание прочитанного, его осмысление и неожиданные кроссоверы с другими областями знаний – таковы были те настоящие шахматы, в которые мы играли на обломках старого мира.
Забавно: и ко мне, и к Марку стабильно раз в месяц вламывались грабители, но когда они видели, что внутри лишь книги (пластинки я прятал, их можно было хотя бы перепродать), и без того серые лица взломщиков с бегавшими дрожащими глазками вдруг наливались такой тоской – что однажды я одному из жалости даже выдал немного своих антидепрессантов.
Мы оба где-то работали, клерками в разных отделах КП, примерно 20 часов в неделю. Больше теперь никого невозможно было заставить. Заработка хватало на то, чтобы выживать.
И, глядя на это, скажи мне, такую ли глубину для своей реки ты желаешь, и если отсутствует рыба в ней, может быть, дело в том, что для нее потребна опасность вдруг погрузиться?...
***
Так что же случилось? Попробую описать то, что мне удалось собрать из собственных воспоминаний, свидетельств других людей и бесед с савантом Библиодома, господином Жномалем. Книг о катастрофе написано не было – а может и были, но некому было издавать новое на бумаге, и мало кто мог их прочесть.
В какой-то момент времени, примерно тогда, когда родились мы с Марком, инфосеть пронизала целиком весь наш мир и стала таким же жизненно важным посредником, как воздух. Когда нам было лет по семь, началась волна увлечения аугментацией – попросту говоря, люди вмонтировали технику себе в глаза, мозг, кисти рук, избавляясь от умных телефонов, в которых все было до этого сосредоточено. На момент эпидемии около 60% населения развитых стран были аугментированы.
Нам было около 10 лет, когда это случилось. Инциденты массового психоза в инфосетях происходили задолго до этого (например, тысячи людей удаляли себе части тела, обосновывая это некой ментальной конструкцией, исчезавшей, если их на продолжительный срок изолировали от сети, но было уже слишком поздно). Однако теперь ученые с изумлением выяснили, что инфовирусы, порождаемые в виртуале, вообще не зависят от формальной контент-оболочки, которая их переносит. Теперь они были отдельной, так сказать, формой жизни, которая обитала в мозгу человека и размножалась, заставляя его выкладывать определенный контент в инфосеть. Неизвестно, как мода на аугментацию повлияла на вспышку – быстрота и тотальность действия? Какая-то синергия от нового медиума? – так или иначе, волну уже было не остановить.
В течение года инфосеть из земного рая всеобщей связанности превратилась в ад Босха. Случайно увиденная в ленте картинка – с виду нормальная, девочка в платьице, дом – и человек убивал всю семью и себя. Селфи на фоне моря и сопроводительный трек – и загорается мэрия. Короткий стих «со смыслом» – и дети прыгают с автострад. Мем про школу – человек вырывает себе глаза, чтоб избавиться от лица из мема, заполонившего мир. Слова песни, которые не можешь выкинуть из головы, они заполняют все, в них вся твоя жизнь, биография, имя, не можешь перестать их повторять. Веселый флэшмоб – выложи отрубленными руками друзей флаг своей новой республики.
Думаю, идея понятна.
Правительство не смогло ничего с этим сделать – оно общалось с гражданами через ту же зараженную инфосеть. Виды вирусов множились с каждым днем, и все их объединяла ненависть к человеку. Возможно технология просто нам возвращала всю ту агрессию и презрение к самим себе, которые мы оставили позади, устремившись за техномечтой. Неважно. Никто не понимал, что творится. При отключении от сети человек нередко впадал в перманентную кому. Плач неделю подряд, нарушение когнитивных функций, чудовищная депрессия и тревожность до паранойи – это были типичные «легкие» варианты последствий отнятия.
Когда нам с Марком было примерно двенадцать, не свихнувшиеся до сих пор сильные мира сего, наконец, договорились о радикальных мерах. По всем крупным городам развитых стран был нанесен удар какими-то особыми ЭМИ – деталей я не нашел – которые уничтожили всю электронику, связь, информацию. Все светящиеся экраны погасли. Спутники сбили ракетами – многие промахнулись, упали на города и вызвали разрушения. Еще большие разрушения вызвали бунты, гражданские войны одних сумасшедших с другими. Но вирусы вымерли вместе с сетью, спустя несколько месяцев. Первым указом пришедшего вскоре к власти Временного Кризисного Правительства (первый эпитет они благоразумно отбросили на десятый год своего правления) была смертная казнь за попытку восстановить инфосеть.
Вот и все. Вот мир, в котором мы теперь жили. Мир после того, как все кончилось.
Обращает на себя внимание, что инфовирусы были непросто аутодеструктивны. Они как бы призывали выйти за рамки своего мира. Своего status quo тела. Мозг принимал метафору за реальность. Или будет правильнее сказать, что реальность была принята за метафору?...
***
– Ты говорил, что переехал из другого района. Не из другого города.
– Все сложно, – отвечает Марк. Его беспокойный взгляд мечется, будто пантера в клетке. – В наш Библиодом мне теперь вход закрыт. И я слышал, они завели дело…
Я понимал почему. На столе перед нами лежал «Справочник кратких историй стран, буквы К – С». На форзаце стояла тяжелая фиолетовая печать нездешнего Библиодома. Книга открыта на одной из статей уже ближе к концу – на статье «Салахия». Энциклопедия информирует нас, что страна существовала с 1290 по 1860 годы, на территории, примерно совпадавшей с Рифской республикой (современный север Марокко). Географически на территории Салахии располагались и горы и большой участок средиземноморского побережья.
– Никогда не слышал про эту страну, – говорю я. Впрочем, про Рифскую республику я не слышал тоже.
Заметка про Салахию совсем не велика, она занимает всего полтора разворота в энциклопедии. Это довольно странно для государства, которое существовало почти шесть столетий. Прочитав статью дважды, я все еще ни за что не мог зацепиться. Кроме выставленных рамок дат и указания на точку глобуса, все ускользало. Какая религия была в Салахии? Какие книги в ней были написаны и читались? Что случилось с этим народом в середине XIX века, как раз когда Бодлер издал «Цветы зла» и задал курс модернистской литературе?
На страницах нашлось немного имен и названий, сохраненных европейскими путешественниками. Город Алгикмор. Короли Мустафа первый, второй и третий. Карашма, некий фестиваль неких искусств. Все погребено под песками, а когда подул ветер бури, песок унесло прочь, и выяснилось, что он под собой ничего не скрывал.
Только последняя фраза давала ключ к отсутствию информации о Салахии. Это было так просто, что мой разум, пронизанный тысячами прочтенных книг, отказывался поверить. И все же:
«Исторической информации о Салахии сохранилось крайне мало по причине того, что в этой стране отвергали письменность по религиозным соображениям. К тому моменту, когда в начале XX века до Рифских гор добрались этнографы (им пришлось бежать в 1923-м, когда испанцы устроили войну на уничтожение против рифцев, используя трофейное химическое оружие из Германии), живых людей, которые бы могли рассказать о Салахии, уже не осталось».
– Что ты обо всем этом думаешь, Захария? – спрашивает меня Марк.
– Исчезнувшее из знаковых пространств государство…
– Скорее никогда в них не входившее. Пройти по времени и выйти насквозь, не оставив следа.
– Погоди, – я закрыл книгу и потер виски. Голова отчего-то слегка кружилась. – Откуда у бесписьменного народа почтамт и марки? Где ты вообще ее взял?
Марк улыбнулся, и я отметил, что он выглядит так, как будто давно не спал.
– Мне прислали письмо, еще когда я жил там, в другом городе (я отметил про себя, что мой друг не называет свой город, и решаю узнать об этом больше, незнакомый топоним с библиотечной печати отметился в моей памяти). На конверте не было обратного адреса, внутри был листок с нарисованной от руки розой ветров.
Он показал мне листок. На диаграмме, напоминавшей звезду, не было ни одного слова («Салахия – народ без письменности»), но у направлений ветров стояли пометки-клинышки, точно ноты.
– Я бы хотел, чтобы ты для меня пошел в Библиодом и узнал о Салахии больше, – попросил Марк. – Я боюсь, что меня поместили в список книжных воров, который циркулирует между всеми Домами.
Почему бы и нет, думаю я и соглашась.
Карашма – скорее всего искажение заимствованного персидского слова kereshmeh, «находиться в поиске». Салахийский мастер над церемонией во время фестиваля нарекался «ищущим», он ищет слаженности между выбранным ладом и ветром в текущем месте и в этот час.
***
Я иду по улице быстро и незаметно, стараясь увидеть тех, кого я встречаю, раньше, чем они заметят меня. Облупленная краска стен. Отливающие неоном граффити. Робот-доставщик застрял в трещине на дороге, он дергается, но никто не стремится ему помочь, все равнодушно проходят мимо. Прохожу мимо и я. Лучше не смотреть людям в глаза, тогда они не будут сниться.
Вскоре я достигаю Библиодома. Это здание – впечатляющий памятник модернизма, гигантский гранитный куб, больше похожий на древний храм или спящую низкополигональную черепаху. Его обошли стороной все войны. Я слышал, какое-то время там внутри располагалась церковь. Или это была мечеть?
Посетителей, как всегда, немного. Я трачу тридцать одну минуту, чтобы пройти досмотр, сверку личности, поиск моего имени в списке воров и психов – и, наконец, оказываюсь перед Кагмо Жномалем.
Господин Жномаль – один из семи Хранителей Библиодома. Лишь трое из них, включая него, саванты. Хранители не покидают здания, они здесь живут и работают. Толстые стены, предоставленная КП охрана, я на их месте бы тоже носа на улицу не казал.
Господин Жномаль уже в возрасте, думаю, ему за пятьдесят. Он совершенно лыс, желтоват (по крайней мере, в пергаментном освещении Библиодома) и смахивает на монгола. Возможно, он полукровка. Глаза саванта совсем маленькие, нос широкий и плоский, когда Жномаль говорит, он моргает в такт произносимым словам, будто отбивает ресницами пунктуацию.
Я здороваюсь с савантом и смиренно прошу его дать мне информацию о Салахии. По обычаю, он стоит на каменном возвышении в большом пустом зале, полном книжных шкафов, а я смотрю на него снизу вверх. Мне кажется, что запрос удивил саванта, пауза длится, но вот он закатил глаза, зашептал про себя какие-то числа – номера внутренних каталогов, наверное – пальцы шевелятся, точно он перебирает бумаги. В какой-то момент савант словно натыкается вдруг на стену, хмурится, но продолжает шептать и делать пассы пальцами.
Я жду около десяти минут, это довольно долго по меркам Жномаля. Он запоминает страницу, бегло ее увидев, сразу и навсегда, как сканер. Он «прочел» так все книги в Библиодоме – и много других, о которых я ничего не знаю.
Жномаль открывает глаза и мягко, отечески, покачивает головой.
– Мой юный друг, – у него довольно высокий, не идущий к внешности голос – я вынужден вас огорчить, страны Салахия не существует. Есть три беглых упоминания этого наименования.
Первое – в мемуарном письме купца XVII века, который явно желал подражать Марко Поло и опубликовал забытую ныне книгу о вымышленных путешествиях. В этом источнике Салахия перечисляется через запятую с другими, реально существовавшими в то время государствами Африки. Купец бегло упоминает про «фестиваль ветров» и развитую музыкальную культуру этой фиктивной страны.
Второй источник – письмо Бодлера от февраля 1857 года, где он, явно опираясь на пересказанный ему кем-то эпизод из мемуаров купца, размышляет, каково это «петь вместе с ветром времени».
Наконец, третье упоминание слова «Салахия» в запрошенном вами значении – риторическое сравнение, мысленный эксперимент одного британского лингвиста конца XIX века, связанный с тогдашней полемикой о восприятии цвета туземцами. Салахия – это вымышленная страна из примера, где люди группируют понятия и предметы иначе. Предполагаю с вероятностью в 89% – что третье упоминание это случайное совпадение, автор искал какое-то звучащее по-восточному слово и взял арабский корень salah, «молитвенное воззвание» (то же самое, что намаз). Это все.
Я не верю своим ушам.
– Салахии не существовало? Но я совершенно точно видел статью в энциклопедии.
Жномаль хмурится.
– В нашем Библиодоме? Нонсенс.
– Нет…в другом…я видел фото статьи, – пытаюсь я как-то вывернуться. Савант не обращает внимания на мои эмоции, его явно больше заботит возможное несоответствие информации, за которую он в ответе.
– Вы можете в установленном порядке оформить выдачу книги и проверить самостоятельно – прошу доложить мне о результатах проверки перед уходом. Нужный вам том находится в зале 3, отдел E, шестнадцатый шкаф от входа справа, пятая полка снизу.
Я благодарю Жномаля и все же спрашиваю, не могло ли государство действительно существовать и потом исчезнуть, не оставив следа. Савант покачивает головой.
– История знает много стран, про которые никто в наши дни не слышал, которые были, но их больше нет, и память живет только в энциклопедиях. Анжуан, Родезия, Киренаика, Синий Султанат, Энтарея, Катарская Окцитания, Липпе, Фиуме, Сикким, Мореснет, Коту-Лишту…Когда-то все они были реальными государствами, с флагами, гимнами, иногда уникальными языками и философиями. Верно и то, что большинство стран-призраков находилось в Африке. Но чтобы целое государство было да сплыло – нонсенс, такого не может быть.
Я ничего не говорю про «бесписьменность» (подозреваю, савант не поймет сам концепт, я сам с трудом его понимаю), благодарю Жномаля и иду на поиски книги. Когда я, наконец, не без трепета, ее открываю, то не нахожу статью про Салахию. Этот том идентичен тому, что Марк стащил из другого Библиодома. Во всем, кроме этой статьи.
Я крепко задумываюсь. Но мне почему-то приходит в голову, что фортепианное трио Гуммеля очень похоже на «Квинтет форель» Шуберта, однако в них там различается настроение, словно бы это были разные ветры.
Доподлинно неизвестно, что привело к отказу от письменности в Салахии…Возможно, в какой-то момент – веке в тринадцатом? – страну захлестнули религиозные войны, связанные с агрессивной экспансией ислама и христианства.
Возможно, шаман-руководитель священного ансамбля, проводивший обряды карашма, сплотил вокруг себя людей и захватил власть. Он объявил записанное слово – вирусом, который прошивает время насквозь как листы бумаги, дьявольским инструментом, единственный смысл которого – связывать воедино время, доказывая преемственность и свышеданность текущей власти, погружая невидимым ритмом бубна читающего в гипноз, в нужный сон о реальности…
***
Марк однажды вдруг рассказал мне, как он столкнулся с вирусом. А я думал, что знал о друге если не все, то достаточно.
Он стал одной из последних жертв этой болезни до Катастрофы. Я помню, мы сидели над свалкой на стене – когда-то это был дом, но крышу долой, и теперь он доверху был полон мусора. Марк признался, что вовсе не был таким примерным и религиозным ребенком, как я. Ему хотелось в сеть. Посмотреть, что творится в мире, как обитают другие люди.
В доме родителей Марка не было умных телефонов, но однажды он отыскал на свалке – их уже тогда стало в мире много – почти новый, просто с разбитым экраном – и нашел путь заставить его работать. Теперь он тайно ночами сидел в сети, впитывая в себя всю возможную информацию, что бесструктурно орала тысячей языков. Он видел новости про все более частые случаи сетевой болезни, но не придавал им значения – из-за обилия других событий, всех равно важных, на маленьком самосветлом экране.
Однажды ночью, после просмотра какого-то странного видео – Марк не смог пояснить его содержание – он больше не смог заснуть. На мальчика напал дикий фоновый страх, тревога росла вместе с температурой. и он ощущал с содроганием, что под лепестками, завораживающе раскрывавшимися лепестками отравленного цветка его разума в центре вовсе не черная пустота, а некое жуткое знание, о котором он знал, но забыл.
Марк долго боролся, но все же его пронзило: на самом деле у него две головы, просто он позабыл про вторую. Он пренебрегал ей все это время, и она на него очень зла. Его шея и плечевые кости в ощущениях будто раздвинулись, разрослись, и теперь Марк чувствовал, что его голова с лихорадочным мозгом сдвинулась вправо, а слева – что-то еще, другая, злая, безумная голова, которая отравляет его мысли своим сумасшествием, и пьет его кровь, и хочет его поглотить. Он очень боялся повернуть голову влево и увидеть ледяной птичий взгляд горящих зрачков Другой Головы. Он боялся ее потрогать, и левая его рука для верности отнялась. В бреду Марку казалось, что левая голова как-то страшно, по миллиметру ползет по плечу к нему направо – он ощущал мурашки и зуд от медленного, как слизень, движения, и так старательно отворачивался направо, пока напряженные позвонки не хрустнули, и он не заорал от отрезвившей боли. Голова смеялась и обещала начать есть его лицо с носа и глаз.
Таким его поутру нашли родители – полупарализованного, обезумевшего, у кровати лежит умный телефон. Понадобилось шесть месяцев в Учреждении, чтобы все последствия этого инцидента изгладились. Но, грустно добавил Марк, бросив камешек вниз со стены, говорят, что если такое случилось, то оно с тобой навсегда.
***
Я вспомнил печать на книге из Библиодома – это был совсем маленький Библиодом при очень большой больнице, как раз лечившей бесчисленных жертв сетевой болезни.
Я решил изучить эту книгу подробней. Многие в нашем мире сходят с ума. Как же хорошо, что я не из таких. Надо уметь принимать свою реальность, какой бы беглой она ни была. Надо выявить правду.
Небо было коричневым. Воздух желтым. Я шел по улице и почему-то думал про господина Жномаля. Первые тридцать лет его жизни его считали дебилом – да еще и расово неполноценным. Должно быть, он жил как в аду в своем интернате для аутистов. Потом директриса однажды заметила, что Кагмо быстро читает учебники по математике и затем бормочет цифры, стоя посреди коридора, взмахивая руками, глядя куда-то в свое пространство. Она выяснила, что этот монголоид способен мгновенно запоминать страницы, полные цифр, перемножать гигантские числа в уме, воспроизводить любой текст в прямом и обратном виде.
С пониманием информации, которую савант обрабатывал, было хуже, но директриса поняла, что напала на золотую жилу. Как раз шел первый год эпидемии, и она быстро смекнула, куда все катится. Через несколько месяцев после Катастрофы (в обиходе ее называли просто The Blackout), она продала Жномаля Кризисному Правительству за круглую сумму и право выехать из страны. Был ли Жномаль счастлив? Что он вообще думал о своей жизни? Теперь, когда савант правил Библиодомом, он выглядел вполне живым и на своем месте. Но личные беседы не разрешались по протоколу, а за пределы здания он не выходил, так что мое любопытство было впустую.
Должно быть, сейчас была осень, судя по редкой жухлой листве под редкими стволами деревьев в бетонном мире. Дохлые полупрозрачные змейки дождя то падали, то передумывали. На улице было немало и молодежи, с крашеными волосами и аугментацией – теперь, без сети, она снова стала лишь украшением, как когда-то у аборигенов. Бомжи громко ругались из-за самогона. Играло сразу несколько радиостанций, их передачи в воздухе перекрещивались, создавая ковер непрерывной путаной речи. Эти частоты считались вполне безопасными, эффект EVP поражал лишь одного из тысячи, куда больше была вероятность нарваться на нож в переулке.
Патрульные роботы КП тоже работали на радиопередатчиках – впрочем, они лишь равнодушно ездили, ни на что не реагируя, и их все игнорировали. В тени переулка стоял дрожащий легко одетый поэт, подпрыгивая, чтоб согреться, и выкликал стихи. Отрывочные, без рифмы. Шапка у его ног была почти пуста. Не знаю, зачем, я остановился. Спросил – зачем ты продолжаешь писать стихи.
Он захлопнул рот, перестал прыгать, посмотрел на меня как на идиота:
– Потому что иначе мои нервы умрут.
Разумеется, с речью не все так просто, и в новом жреческом руководстве Салахии это хорошо понимали. Проблема – именно в речи обычной. Обычный текст – как решетка, реальность в ней равномерно удаленка и разделена на понятные отрезки феноменов, мелькающие между прутьев. Представь, что мы – наш мозг – непрерывно бежим вдоль такой решетки, и изображение сливается воедино. Звук инструмента, поэзия, заклинание – взлом решетки, пакет данных, который нельзя обработать привычным образом, и приходится с удивлением вспоминать про забытые протоколы…
***
Помимо статьи про Салахию, в энциклопедии государств от Марка обнаружились и другие странности. США были на Луне только один раз, а не шесть. Советские роботы действительно приземлялись на Венере в 1970-х, однако никакой информации о найденных там кислотных ракообразных не было. Калифорнийская республика вела свой отсчет не с 1969-го, а с 2032 года. Такие детали были почти в каждой статье, иногда вполне достоверные, иногда пугающе сюрреалистичные. Я задумался о том, не стоит ли мне съездить в город, откуда Марк вывез книгу, и взглянуть на остальные тома. Я никогда не был за пределами своего города, и эта мысль внушала ужас. Но любопытство было сильнее…
В дверь постучали дважды и сразу, не дожидаясь пока я отвечу, раздался шорох подсунутого конверта. Я знал, что там: ежемесячный опросник психического здоровья КП, с вопросами вроде «сколько раз в среднем в неделю вы думаете о самоубийстве» и «есть ли у вас жизненные планы дольше, чем на год вперед (если да, указать насколько в годах)». Я давно вычислил, как заполнять опросник так, чтобы и не вызывать подозрений в жульничестве, и не обнаружить однажды в пять утра наряд психического спецназа, вышибающий дверь. Конкретно на эти два вопроса ответы такие: не более 1-2 раз; да, примерно на 3-5 лет. Они показывают, что проблемы с головой у респондента есть, но такие стандартные, что брать его на карандаш будет пустой тратой ресурсов.
На самом деле я думал о самоубийстве каждый день и, подозреваю, многие тоже. Это считалось нормальным в феодальной Японии, поэтому у них были такие красивые хайку. Отчаяние и непонимание нередко растут из переизбытка жизни, которая никуда не направлена.
После длительных размышлений, я решил нанести новый визит Жномалю и поставить его перед фактом отличия книг в разных Библиодомах. Я сделал серию снимков не совпадавших страниц моментальной камерой, собрал снимки в сумку, и вышел из дома. Наша шахматная доска во дворе была перевернута, фигуры лежали разбросанными по грязи. Я скользнул по ним взглядом и не нашел королей. Возможно был сильный ветер, который унес их прочь. Я не стал поднимать шахматы, и быстрым шагом двинулся к Библиодому, огромные каменные плечи которого виднелись издалека сквозь смог.
Подходя к зданию, я, однако, увидел хмурую цепь полицейских КП и вход, перекрытый лентой. Никто, как обычно, не давал комментариев, но чутка потолковав с приветливым синеволосым юношей (у него была механическая рука, которой он держал сигарету), я узнал: господина Жномаля похитили прошлой ночью.
Я был в шоке. Он всегда воспринимался мною как механизм – как часть Библиодома, вроде балкона или каталога, или того роскошного мини-сада с фонтаном, разбитого в вестибюле. Кто мог похитить саванта, зачем?
У меня был только один возможный ответ, и мне не хотелось верить в его реальность. Неужели Марк и вправду опасен? Может быть, он сбежал из Учреждения в своем городе, не долечившись, и тогда же украл эту книгу? Или…может быть даже…
Мне вдруг представилось, что я найду в квартире Марка, если взломаю дверь. Швейную машинку, старую, из лакированной древесины, левый угол слегка оббит при перевозке, переделанную под зубцовку марок. Может быть, копировальный аппарат казенного вида, явно перевезенный из офиса филиала КП, где он работал. Может быть, переплеты и пачки бумаги, украденные из того, другого Библиодома. Может быть, склад таблеток, которые Марк прекратил принимать.
Но я не буду искать у него в квартире.
Я решил поискать у него в квартире.
Я там до этого не бывал, но знал адрес. Знакомый рейдер с искусственным глазом однажды меня научил вскрывать двери шпилькой. По дороге я смотрю еще раз на ту злосчастную марку, где горы, море, пустыня, дерево. На ней не написано слово «Салахия». Откуда вообще я взял это слово?
Слова, со словами не все так славно, словно...Бесписьменные народы также не могут ведь обойтись без имен, без рассказов. Но их имена – не то же самое, что записанные, ослабевшие, отлученные от бытия «имена». Видишь ли, имена богов, первопонятий и древних обрядов уже содержат в себе всю свою реальность. Как это выразить еще прямее: места тайны буквально спрятаны в языке. Когда говоришь «Элевсин» – в этом имени буквально весь Элевсин, со всеми ночными факелами, мистерией метаморфоз и колоса, корзиной священных предметов, подземным миром. В записанной речи нет сил, потому что глаз, который касается букв и чернил – не подобен голосу, что сливается в правильно выбранном ладе с ветром…
***
В квартире Марка я обнаружил Жномаля, связанного, перепуганного. В отрыве от своего пьедестала, от своего царства знания, савант выглядел как большой ребенок в морщинах, готовый вот-вот разрыдаться.
Я знал, что я его там обнаружу, уже когда поднимался по полуразваленной лестнице мимо расписанных стен, где когда-то висели почтовые ящики. Когда я развязал его, вытащил кляп, Жномаль выпучил на меня глаза в искреннем изумлении:
– Ты…
Снаружи, где-то вдали, завыла сирена, и механический голос начал кому-то зачитывать предупреждение о нарушении.
– Господин Жномаль, – сказал я, терпеливо ожидая, пока савант разомнет затекшие руки. – Мне очень важно знать, что именно произошло. Где Марк? И что такое на самом деле Салахия?
Хранитель Библиодома разглядывал меня с интересом, изумление в его глазах сменилось каким-то новым чувством, которого я не понял.
– Хорошо, Захария, – сказал он, наконец. – Да, теперь мне ясно. Окей. Нам нужно отправиться в Библиодом, но так, чтобы нас не заметили.
Под покровом ближайшей ночи мы легко избежали встречи с лениво-скучающими охранниками КП и проникли в здание. В это время оно пустовало, остальные Хранители спали. Мы шли в полной тьме по направлению вниз, куда-то вниз, по коридорам. Жномаль легко ориентировался без света, точно шагал по извилинам своего сознания. По дороге он рассказал мне всё.
Марк явился к нему уже после закрытия и потребовал, чтобы его пустили в секретную – подвальную часть Библиодома. Жномаль, конечно, ответил отказом и, после угроз и попыток подкупа, Марк вырубил его ударом по голове и похитил ключ. Вскоре, впрочем, он возвратился и заставил саванта очнуться, грубо ударив его по щекам.
– Твой ключ не работает, – злобно сказал он.
Жномаль застонал, схватившись за голову. Мозг был его единственной ценностью. Каким надо быть злым или глупым, чтобы бить по голове, в которой находится мозг.
– Конечно, он не работает. Ключ реагирует на руку, которая его держит. На живую руку, – подчеркнул он, глядя на Марка с опаской. – Только я могу открыть для тебя ту дверь.
– Так открой.
– Но ты правда уверен, что это именно то, что тебе на самом деле нужно?
Марк вновь замахнулся на Жномаля каким-то предметом, и савант признал поражение. Они шли по коридорам, тем же, которыми ныне шли мы, мимо бесчисленных уходящих в стороны ответвлений, мимо несметных спящих теперь континентов утерянных знаний.
Наконец, они добрались до спецхрана, Манделовой комнаты, как ее называли между собой Хранители.
– Здесь находятся все свидетельства о государствах, явлениях, личностях и предметах, которые не согласуются с официальной историей мира, – заявил Жномаль, тогда Марку, а теперь мне. – Чаще всего это то, что КП и его предшественники просто хотели спрятать от общества. Иногда – то, что не имеет никаких объяснений.
Ключ Жномаля все еще был воткнут в замочную скважину, его индикатор горел зеленым.
– Я пытался объяснить вашему…другу, что он не сможет выйти из комнаты, пока я не открою снаружи дверь. У нее есть ручка, чтобы захлопнуть изнутри, но нет скважины с другой стороны. Подпереть и оставить открытой дверь также нельзя, спустя пятнадцать секунд сработает сигнализация. Но Марк не желал ничего слышать, как будто бы он и не хотел покидать Манделову комнату. Он и сейчас должен быть внутри. Активировав моей рукой мой ключ, он связал меня и при помощи сообщника доставил в свою квартиру, чтобы я не поднял тревогу, затем вернулся и, как мы видим, захлопнул дверь. Остальное вы знаете.
– Так он и сейчас внутри? – переспросил я зачем-то, глядя на зеленый огонек ключа, похожий на светлячка.
– Другого выхода из спецхрана нет.
Мы вошли – верней, я вошел, а Жномаль остался снаружи, захлопнув дверь.
Спецхран оказался гигантским залом, размером со стадион. Шкафы возносились вверх, как колонны храма. Здесь была полная альтернативная история средних веков в двадцати томах. Вся картотека мистера Чарльза Форта – и еще десятков других, подобных ему собирателей «проклятых фактов». Апокрифы всех религий и нецензурированные версии некоторых известных книг. Но меня интересовали только страны, которых нет на карте.
Я нашел шкаф, посвященный Салахии, в самом конце. Информации было не слишком много но она существовала. Мое внимание привлек необычный рисунок плесени, видный при свете лампы на кирпичной стене у шкафа. Он напоминал человеческую фигуру. Под стеной была сложена аккуратная стопка тканей – одежда Марка.
– Здесь, значит, ты и исчез, – произнес я в каком-то глупом оцепенении. Затем потряс головой и углубился в чтение.
Что я узнал?
По-видимому, у жителей Салахии присутствовал некий орган, буквально отвечавший за их отношения с миром и ветром. Их музыкальные ритуалы были не просто обрядом, а способом коммуникации с самими собой, как бы сезонной настройкой в такт с резонансами мира. Насколько я понял, этот орган музыки – в книгах указывалось, что следы его бытия в культуре Востока сохранились в искусстве мугам или макам (арабское слово одновременно для места и состояния) – работал также как орган этики.
Салахийцы просто не могли нарушить закона своей общины, не выпав из общего универсального механизма. Они не нуждались в книгах для вбивания в мозг морали и знаний, но получали их напрямую, через орган тонких вибраций. Каждый поступок был партией, брак – сонатой, жизнь или праздник – симфонией.
Эти термины совсем не точны в описании музыкальной культуры Салахии, но дают хотя бы приблизительное сравнительное представление. Их пение имен ветров, указывает анонимный исследователь, было, вероятно, похоже на инкантацию из трактата «Рассуждение о восьми и девяти», найденного в составе свитков Наг-Хаммади:
A OO EE OO EEE
oooo ee oooooo
ooooo oooooo
uuuuuu…
…и так далее.
Другие звукоряды, другие чувства, другая жизнь.
Я с треском захлопнул книгу. Все это теперь ушло, скрылось под песками времени и забвения. Всего этого больше нет. Как нет теперь и Марка.
Я постучал в дверь спецхрана и, после долгой паузы – я уже заволновался, не решил ли Жномаль сдать меня охране – дверь отворилась. Савант смотрел на меня внимательно, его лицо в слабом свете лампы выглядело совсем старым, точно папирус.
– Марка больше нет, – сказал я, ощутив, как к горлу подкатывает комок. – Марк исчез.
– Я знаю, – мягко сказал савант, тронув меня за плечо. – Я знаю.
Сегодня я при помощи двух приветливых проводников взошел на гору Тидирхин. Она покрыта зеленью, но вершина гола и просторна, только камни, и солнце, что их согревает. Здесь так же тепло и приятно, как и внизу, в Аль-Хикморе, но песня гор, единый, стройный гул великанов, звучит гораздо отчетливей.
К северу от Тидирхина – море без берегов, вдали только дымка, я думаю, что за ней нет ничего. И это прекрасно. Скоро я спущусь в город и с нетерпением буду ждать вечерних бесед под темнеющими деревьями. Друзья. Вино. Образы. Бесконечность.
***
Тататата-тататата
Татата-та - тататата
Туту-туту…
Быть может, теперь пора познакомиться с тем, кто каждый день ставит эту пластинку. Быть может, мы станем друзьями. Вдруг он играет в шахматы? Я думаю и не решаюсь к нему подняться. Впрочем, фигуры все так же разбросаны под столом, я не собираю их, это больше не нужно. Нашел белого короля, он далеко откатился, но я его нашел.
Город как будто похорошел, дома выздоравливают. Дни идут. Я слышал, что люди волнуются: где-то большая Стена обрушилась, теперь два государства будут опять едины, как до Катастрофы. Круг времен возвращается.
Вся история так и осталась нашим с Жномалем секретом. Он иногда теперь позволяет мне тайком пробираться в Манделову комнату и изучать факты о мире, которые Кризисное Правительство скрывало от нас, от меня. Теперь многое становится на свои места. Свою рукопись с описанием всех событий я положил у стены с моховым человечком. Если Марк однажды вернется, вдруг захочет ее прочесть и оставить свои заметки.
***
Да, Марка как будто стерло из этой реальности. Никто, кроме меня и Жномаля, его не помнит. Я писал в Учреждение другого города с запросом о пациенте, но не получил ответа. Не уверен, что они вообще читают письма, что я отправляю.
Роботов на улице тоже как будто бы стало меньше.
Я чаще гуляю и, должен сказать, многие уголки нашего города совсем не в таком плохом состоянии, как мне казалось.
***
Иногда теперь, когда я долго, до темноты, сижу на скамейке в парке, я начинаю слышать, как говорят ветра. Они вдруг заводят песню, высокую песню о чем-то, чего больше нет, и делают паузы, словно ждут, что и я спою – хотя бы внутри – в ответ. Что я снова войду в их хор, в их пространство тайны.
Но я просто сижу здесь, прикрыв глаза, и слушаю ветры, пока они не замолкают.
Верить можно только лишь тишине.
Автор: Андрей Гелианов
Источник: https://litclubbs.ru/writers/7834-nerv-neba.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: