Продолжение. Начало -11-28.02.2024 г.
Новая работа
Жизнь понемногу стала налаживаться. Николай гулял с дочкой, ходил за продуктами в магазин, часто стал ездить в библиотеку. В сознании его произошёл какой-то поворот, и теперь его интересовали не столько проблемы авиации и военная теория, сколько математика. По сути, он вернулся к своим прежним довоенным интересам. В мире математики, которую он больше всех других предметов любил и знал в школе, которую выбрал своей учительской профессией, во время учёбы в институте углублённо и с интересом изучал и в которой по-прежнему хорошо ориентировался, он чувствовал себя спокойнее и увереннее. Он как бы возвращался к своей довоенной жизни, к мечтам и планам тех лет, осуществлению которых помешала война. Нельзя было сказать, что ему казалось, что не было ни фронта, ни бомбёжек, ни гибели товарищей, но всё это как-то немного дезактуализировалось, не то чтобы отходило на второй план, но будто бы выстраивалось в один ряд событий жизни и меньше будоражило память и тревожило.
Николай стал подумывать о том, что наверное было бы правильным для него, отказаться от «нерабочей» группы инвалидности и вернуться к своей гражданской профессии, идти работать в школу учителем математики, на что его здоровья теперь должно было хватить. Найти место было бы не трудно, учителей математики всегда не хватало, мужчин на работу по этой специальности в школы брали всегда особенно охотно, потому, что считалось, что математика дело скорее мужское, чем женское и разбираются они в ней лучше. Он, правда, никогда ранее не работал в школе, но военный командир всегда по роду своей деятельности и педагог и воспитатель, и этот его опыт ему скорее всего бы зачёлся. Ему казалось, что с работой этой он справится, и учитель из него может быть получится и неплохой.
Об этих своих планах он рассказал Иванычу, когда тот в очередной раз пришёл с ним домой повидаться и посмотреть, как у Николая идут дела. Иваныч внимательно его слушал и одобрительно кивал, но затем сказал – Ты Николай всё правильно понимаешь и решение твоё верное. Но работу ты пока себе не ищи. Давай я о тебе поговорю с Василием, своим братом, ты его знаешь. Что ты не хочешь на инвалидности сидеть и работать собираешься это хорошо. Но ты человек грамотный, опытный и разносторонний, да и подлечился хорошо. Вполне, как я думаю, теперь и с более тяжёлой работой справишься, её ведь тоже кому-то делать надо. Учительство дело нужное и благородное, но оно от тебя не уйдёт.
Брат Иваныча, Василий Иванович, был, что называется, кадровым аппаратчиком. Выйдя из комсомола, в который он попал «как все», то есть, по сути дела в обязательном для каждого обычного школьника, выходца из не опороченной каким-нибудь буржуазным или антисоветским прошлым семьи, порядке, но где проявил себя хорошим организатором, он кочевал по различным руководящим должностям, не очень быстро, но уверенно поднимаясь по служебно-иерархической лестнице. Сейчас он возглавлял один из городских райкомов партии, или можно сказать работал царём и богом одного отдельно взятого района. Как и почти все другие люди его круга, ранга и участи, Василий Иванович ни во что не верил, никому не доверял, всегда и от всех ждал подвоха, естественно никогда и никаким образом этого не показывая, умел говорить «правильные слова» там и тогда, где это было нужно и когда таких именно слов от него ждали, и, конечно, мог вовремя увернуться от гнева вышестоящего начальства, без чего вообще бы долго не выжил.
Но в то же время, он, тоже, так же, как его сотоварищи по счастливо-несчастной когорте, он был человеком достаточно ответственным и лояльным. Старался, когда была такая возможность, улучшить порученные ему дела или хотя бы не развалить их окончательно, чем-то помочь простым людям, или, во всяком случае, их не обижать и не притеснять. Сейчас, работая на своей должности, Василий Иванович за «свой» район «болел». Конечно, в первую очередь, ему хотелось, чтобы у него всё было более или менее хорошо, чтобы это заметили и отметили, что тоже было фактором выживания. Прекрасно понимал он также, что на самом деле, никакого «своего» района у него нет и быть не может. К этой, если можно так выразиться, территории, его фактически ничего не привязывало, корни его были не здесь, сам он жил сейчас в совсем другом месте, а в местную жизнь особенно и не вживался, потому, что это было и не принято и нецелесообразно. Долго на таких местах людей не держали, как только человек начинал обрастать знакомыми, друзьями, связями и интересами, его куда-нибудь переводили, и там нужно было заниматься уже другими делами и тоже в них особенно не закапываться. Такова была система, в которой каждый, как их тогда называли, «ответственный работник», был только небольшой съёмной и переносной деталькой, выполняющей свои, узко очерченные функции. Позднее таких людей, не просто делавших то-то и то-то, а «обеспечивающих конкретный участок работы», стали называть «функционерами» и говорили и писали о них обычно весьма не лестно. Может быть, это было и справедливо, но только отчасти. Во-первых потому, что они и сами были жертвами системы, которая их породила, и не только поднимала, но нередко и с шумом и треском низвергала или потихонечку закапывала. И, во вторых, те дельные и хорошие люди, которых немало среди них было, когда позволяли обстоятельства и отведённое им на том или другом месте время, успевали сделать много нужного и полезного, благодаря чему, жизнь всё-таки была в целом более или менее сносной, а кое-что было и вообще хорошим.
Таким был и Василий Иванович. Своим главным делом на посту партийного руководителя он считал, как говорили тогда, «работу по укреплению кадров». Так он думал не из-за того, что слепо следовал доктрине партийного вождя, гласившей, что «Кадры решают всё», по существу правильной и справедливой, а потому, что сам был человеком неглупым, много работал с людьми и хорошо во всём этом разобрался. Он понимал, что в той ситуации, которая тогда наблюдалась, немного безответственной, немного ко всему равнодушной, немного демагогичной и карьеристской, нужны руководители, которые способны всё это, в достаточной мере сгладить, как говорили «повести людей за собой» и всё-таки решать те вопросы, которые необходимо было решать.
Поэтому, а не только потому, что за него просил брат и он сам его знал, встретил Василий Иванович Николая хорошо. Осмотрел его своим «неофициальным», насмешливо-ироническим взглядом, усмехнулся и сказал – Эх вы, лётчики-пилоты, бомбы-самолёты. Потом посерьёзнел, предложил Николаю сесть, внимательно посмотрел, как тому это удастся, удовлетворённо кивнул, и, взяв телефонную трубку и назвав кого-то по имени и отчеству, попросил зайти. Николаю сказал – Это я твоё будущее начальство пригласил, благо оно этажом ниже располагается. Сейчас оно пожалует, и мы обо всём поговорим.
Будущее начальство оказалось невысокой, средних лет дамой с крашеными волосами и неприятно-пронзительным взглядом, в тёмном деловом костюме и с массивным ожерельем, два раза обёрнутым вокруг шеи.
Василий Иванович поприветствовал даму, и когда она уселась напротив Николая, добродушно официальным, но в тоже время неуловимо-елейным тоном сказал – Вот, Мария Васильевна, мы вам нового директора в 27-ю школу подобрали. Сможем, наконец-то, Елену Никитичну заменить, а то она там совсем замучилась. Вот и ко мне уже приходила, жалуется, что не по возрасту ей такая работа. Нужно пойти ей навстречу, человек она заслуженный.
Монолог получился небольшой, но многозначительный. Сказав «Мы», Василий Иванович сразу же расставил все точки над «и», показав, что вопрос этот уже обсуждался, решён окончательно и это решение надо просто принять к сведению, нравится оно заведующей районным отделом образования или не очень. Ничего особенного в этом не было, кадровые решения в то время обычно так и принимались, а мнения руководства более низкого ранга никого особенно не интересовало, его если и спрашивали, то только для проформы, потому, что не соглашаться с предложениями «начальства» всё равно было нельзя. Кроме того, в этой своей небольшой речи Василий Иванович ясно показывал, что обо всех делах района он прекрасно и детально осведомлён, знает людей чуть ли не наперечёт, уважает их и о них заботится.
Мария Васильевна, как и полагалось в таких случаях, внимательно Василия Ивановича слушала, не забывая при этом, время от времени, согласно кивать. Когда он закончил, она повернулась к Николаю, и любезно улыбнулась. Вся она так и излучала приветливость и доброжелательность, и только взгляд её стал ещё более пронзительным и неприязненным, может быть потому, что своим опытным, поднаторевшим в таких делах взглядом, увидела в нём возможного на дальнейшее конкурента. Тем не менее, она всё так же согласно покивав, как в сторону Василия Ивановича, так и Николаю, немного тягучим, потому, что ей нужно было смягчать его природную резкость, голосом, сказала – Хорошие директора нам нужны.
На этом вопрос был исчерпан. Ни мнения Николая, ни его согласия, так никто и не спросил, но он тоже был человеком своего времени, поэтому возражать и что-то выяснять не стал, а также согласно кивнул и коротко сказал, что будет стараться справиться.
Школа встретила его доброжелательно. Прежняя её директриса, Елена Никитична, была уже старушкой, симпатичной, милой и доброжелательно требовательной. Со своей работой, на самом деле она справлялась неплохо, но ей до смерти надоели хозяйственные дела, постоянно текущая, несмотря на многочисленные ремонты крыша, бесконечно сгорающие лампочки, препирательства с техничками, дворником и сантехниками. Кроме того, она хотела больше времени проводить со своими внуками, которых у неё было уже несколько, а из-за директорства ей приходилось слишком долго засиживаться в школе. Но самое главное, ей казалось, что она уже не может дать школе того, что необходимо, и именно поэтому, их школа, самая крупная в районе, не занимает того места, которое могла бы занимать, а плетётся где-то в середнячках, пусть крепких, но всё-таки середнячках. Николай обычно вызывал у людей доверие, Елене Никитичне он сразу же понравился, и она методично и добросовестно стала посвящать его в школьные дела. Это заняло несколько дней, а потом Елена Никитична сказала – Всё, что я могла Вам рассказать, я рассказала. Дальше действуйте сами. У Вас, Николай Павлович, как я вижу, будет получаться лучше, чем у меня. А если что, то я здесь, рада буду работать с Вами, пока ещё смогу быть полезной, и на все вопросы Ваши, если они появятся конечно, с удовольствием отвечу.
Коллективу он тоже пришёлся по душе, и не только из-за того, что люди сразу же рассмотрели в нём человека серьёзного, подготовленного и открытого, а ещё и просто потому, что военных в России всегда любили, а в Николае, несмотря на все перенесенные им тяготы и невзгоды, так и чувствовалась военная косточка, и присущие ей терпимость, широта взглядов, деловитость и надёжность. Ко всему прочему он был фронтовиком, провоевавшим всю войну и боевым лётчиком, а и к фронтовикам, и вообще лётчикам, а к таким, как Николай тем более, отношение в народе было в то время в нашей стране самое тёплое. Ни военной формы, ни наград, он в школу не надевал, считая, что всё это хотя и заслуги, но совсем другого времени и обстоятельств и выпячивать их в его нынешней, сугубо гражданской школьной жизни не следует, и авторитет и признание здесь нужно завоёвывать заново. Тем не менее, как обычно бывает, и его военная биография и подробности, касающиеся той болезни, с которой он так трудно справлялся и всё-таки справился, очень скоро стали в школе хорошо известны, и доброжелательное отношение к нему ещё больше возросло. Так что работать ему было не трудно, понимали его с полуслова, и всё что им предлагалось, выполнялось охотно и хорошо.
Сразу же нашёлся у него и общий язык с учениками. Что всё будет в этом смысле благополучно, он понял уже тогда, когда первый раз стоял перед выстроенной специально для того, чтобы представить нового директора, школьной линейкой. Мария Васильевна, сославшись на неотложные дела, на это торжественное мероприятие не приехала, и представлять его пришлось Елене Никитичне. Пока она довольно прочувственно рассказывала о нем, Николай смотрел на выстроившихся школьников и думал о том, что вот он и снова стоит перед строем, и пусть это не милые его сердцу военлёты, а мальчики, маленькие и уже совсем большие, и девочки с косичками и белыми и чёрными бантами, вплетёнными в них, но в принципе ничего особенно для него и не изменилось. Он также за них ответственен и все они, и самые хорошие ученики и не особенно успевающие, и дисциплинированные и не очень, теперь его подопечные, и он должен постоянно думать о них и заботиться о их благополучии и успехах. Как и к своим бывшим подчинённым, Николай относился к детям с одной стороны по отцовски, а с другой, несмотря на разницу в возрасте и положении, дружески. Дети это чувствовали и директора не боялись, а уважали и любили. Как и на фронте, он никогда и ни на кого не кричал, и даже не повышал голоса, но умел объясниться с человеком так, что тот понимал, в чём была его ошибка и что нужно делать, чтобы её исправить. Хорошие отношения установились у него и с родителями учеников, которых он привечал, всегда умел внимательно выслушать и найти ответы на все те вопросы, которые их волновали.
Много времени он уделял хозяйству, крыша больше не текла, лампочки в школьном коридоре и классах исправно горели, школа убиралась, подметалась, все краны работали. Но всё-таки главным он считал педагогический процесс, и не только изучение конкретных предметов в границах школьной программы, но и творческое и общее развитие школьников. В школе работали кружки, спортивные секции и художественные студии. Дети уверенно выигрывали олимпиады, и не только математические, в подготовке к которым Николай всегда участвовал и сам лично, но и многие другие, занимали призовые места на различных конкурсах и смотрах.
Мария Васильевна ему ни в чём не помогала, но и не мешала. Она просто его и его школу игнорировала, и старалась вести себя так, как будто бы её вовсе и не было. Обходила её в своих докладах, служебных записках, если ей и приходилось, по долгу службы наведаться туда, как-то отметить работающих там людей или решить какие то вопросы, делалось всё это кое-как, с видимой натугой и наспех. С Николаем старалась не разговаривать, если избежать каких-то разговоров было нельзя, отделывалась общими, ни к чему не обязывающими фразами. Делать всё это она за свою деловую жизнь научилась неплохо. Николаю всё это конечно не нравилось, но все его попытки как то разрядить ситуацию ни к чему не приводили и в конце концов он их оставил. Но у него сложились вполне хорошие, деловые отношения с другими руководителями района и школа от такой позиции заведующей отделом образования особенно не страдала.
Николай работал, делал о своей работе и о школе доклады, выступал на конференциях и понемногу становился в этой своей новой жизни всё более известным человеком и специалистом. С ним стали считаться, интересоваться его мнением, привлекать его к участию многих организационных вопросов. Закончилось всё это тем, что его снова позвали в партийный кабинет, но другой, и уже не Василий Иванович, который к тому времени давно трудился на новой работе, а человек, имеющий уже иные функции и полномочия, но, точно также, не спрашивая ни его мнения, ни согласия, сказал – Вы хорошо потрудились как директор школы, теперь пора передавать свой опыт другим. Мы переводим Вас в министерство начальником управления. Сдавайте дела и приступайте. Даже тон, которым это было сказано, очень мало отличался от того, которым в том памятном разговоре говорил Василий Иванович, но не с ним, в начале беседы, а с Марией Васильевной.
Продолжение следует.