Текст: Андрей МУСАЛОВ
Из книги «Таджикистан 1992 – 2005: война на забытой границе». 2022 г.
Среди российских пограничников, защищавших в 1990-е – начале 2000-х годов таджикско-афганскую границу, было немало уроженцев Таджикистана. Одним из них был Джурабек Джураев, на долю которого выпала непростая судьба офицера-пограничника.
Родом я из Таджикистана, из города Ленинабада, что на севере страны. В 1990 году, сразу после школы, поступил в Краснознамённое Голицынское высшее пограничное училище имени Ворошилова. Из новостей и писем родных узнал, что в республике начались волнения, позже переросшие в настоящую гражданскую войну.
В 1994 году, незадолго до выпуска из вуза, я обратился к командиру дивизиона с просьбой — направить меня для дальнейшего прохождения службы на родину: «Язык знаю, традиции – тоже. Буду полезен!» Командир пошёл навстречу, побеседовал с руководством училища. В результате я получил распределение в Группу пограничных войск ФПС Российской Федерации в Республике Таджикистан. Об этом прознали мои сокурсники и также вызвались поехать туда добровольцами. Таковых с выпуска набралось пятнадцать человек.
Первый лейтенантский отпуск провёл на родине — в Ленинабаде, после окончания которого отправился в Душанбе, где находился штаб Группы. В городе был установлен комендантский час, однако по ночам то тут то там происходили спорадические перестрелки, разъезжала боевая техника. Неоднократно происходили нападения на российских офицеров, поэтому передвижения по городу разрешались только в гражданской одежде.
Вскоре из Москвы специальным бортом прилетели мои однокашники. В Группе их встречали чуть ли не с хлебом-солью, поскольку это была первая группа лейтенантов, прибывшая в Таджикистан после долгого перерыва. Они были очень кстати, поскольку кадровый голод на границе был острейший. А тут сразу пятнадцать офицеров с профильным пограничным образованием!
Первое время мы, молодые офицеры, находились в учебном центре, в «Риссовхозе» — ожидали распределения на заставы. В одну из ночей часть обстреляли из стрелкового оружия. Стало очевидно, что безопасных мест в стране не существует.
В августе 1994 я получил распределение в Хорогский пограничный отряд. Но добраться туда было непросто — отряд был отрезан от основной группировки силами таджикской вооружённой оппозиции. Снабжение Хорога велось со стороны Киргизии, через высокогорный Памирский тракт, который большую часть года был закрыт. Из Душанбе добраться туда можно было только самолётом или вертолётом. При этом, воздушные суда летали до Хорога через узкий горный проход — Рушанские ворота. Очень часто там не было погоды и вылета приходилось подолгу ждать.
Когда я добрался до Хорога, то первым делом увидел, что обстановка в отряде была самая боевая — все военнослужащие были в разгрузках, с оружием. Там сложилась необычная обстановка — из-за недостатка сил, российские пограничники и силы вооружённой оппозиции поддерживали вынужденный нейтралитет, а их посты, расставленные вдоль Памирского тракта, чередовались один за другим. Нашим колоннам приходилось проезжать через посты боевиков, а их колоннам — через наши.
Вскоре после прибытия меня вызвали на беседу с начальником штаба — подполковником Нечаев и заместителем по работе с личным составом майором Комаровым. Узнав, что я выпускник Голицынского училища, они предложили мне должность заместителя по воспитательной работе заставы «Ванч».
Едва я вышел из штаба, как встретил знакомого офицера, который спросил:
— Куда направили, лейтенант?
— На какой-то Ванч
Тот присвистнул:
— Ого!
Следующий встречный задал тот же вопрос и услышав в ответ «Ванч», отреагировал схожим образом:
— Ого! В само логово!
Подобное повторилось ещё несколько раз. Это заставило меня поинтересоваться у бывалых сослуживцев — что же это за Ванч такой? Они поспешили меня «обрадовать»:
— В кишлаке Ванч находится самое логово боевиков. Будешь служить прямо у них под носом!
Попасть на Ванч также оказалось непросто — долго не было подходящей колонны. Пока ждал, встретил однокашника по суворовскому училищу — лейтенанта Алима Азизмурадова. Он служил в Хороге начальником вещевого склада. Это было очень кстати, поскольку в Душанбе мне выдали камуфляж совсем плохого качества. А тут на складе нашёлся отличный «двухцветный» камуфляж, ещё советского производства. Да ещё с любимой пограничной панамой. Я приоделся и стал выглядеть как положено офицеру — молодцевато и щеголевато! На дорогу Алим подогнал мне еще одно настоящее сокровище — блок сигарет «Кэмел».
Ожидание затянулось на неделю, пока не подвернулся попутный вертолет. Борт вёз на Ванч подразделение миномётчиков, три 120-мм миномёта и два 82-мм. Помню, как тогда обрадовался — будет возможность пострелять из этого оружия!
Приняв груз, вертолёт поднялся в воздух и пролетев вдоль ущелья, по которому бурлила пограничная река Пяндж, завис над запылённым плато. Вертолётчики поторопили пассажиров с разгрузкой:
— Быстрее, быстрее!
Вывалив на землю ящики с миномётами и боеприпасы, пассажиры быстро очутились на земле, а вертолёт стремглав улетел. Когда пыль рассеялась я осмотрелся — вокруг лежала равнина, в отдалении виднелся кишлак. Зная, что с заставы «Ванч» за нами должна прибыть машина во главе с начальником — старшим лейтенантом Комаровым, я присел на миномётный ящик и спокойно закурил сигарету «Кэмел».
Вскоре в поле зрения показались два автомобиля УАЗ. Я несколько удивился, поскольку знал, что на наших заставах «уазиков» в то время не было, только ГАЗ-66. Но особого беспокойства не было — вдруг на моей будущей заставе всё иначе?
Когда автомобили подъехали, то из них высыпала целая куча бородатых людей — человек двенадцать (и как они только все поместились внутри?!). Боевики! Это был первый раз, когда я их увидел и, причём сразу – на расстоянии вытянутой руки. Все сплошь увешаны оружием, а у меня не было даже пистолета. У миномётчиков автоматы также не были заряжены.
Визитёры быстро окружили нашу группу. Старший из них, распознав во мне офицера, подошёл и спросил:
— Ты кто такой?
Стараясь не терять хладнокровия, я подчёркнуто официально представился:
— Заместитель начальника заставы «Ванч»
— А чего тебя твой начальник не встречает.
— Задержался. Но скоро будет.
Взгляд главаря переместился с меня на ящики с миномётами:
— Что в ящиках?
— Да так, всякое барахло.
— Лейтенант, что ты мне по ушам ездишь!? Я же вижу, что это миномёты! — осклабился бородач. — Ладно, как приедет твой начальник, вы к нам в штаб загляните. Понятно?
Я ответил:
— Понятно.
После этого боевики погрузились в уазики и, дав газу, уехали.
Я остался в недоумении – что это было?! И лишний раз удивился — что за странная война? Вроде мы с ними воюем, а вроде бы и нет.
Пока приходил в себя от этой встречи, увидел, как в отдалении показался ГАЗ-66. Подумал — этот точно наша машина! И действительно, когда «шишига» подъехала из неё выскочил молодой человек в военных брюках и рубашке защитного цвета без погон. Я подошёл к нему и спросил:
— А вы кто такой?
Он ответил:
— Я-то — начальник заставы «Ванч», старший лейтенант Андрей Кириллов. А вы — кто?
Я представился. Осмотрев меня с ног до головы Кириллов спросил:
— Что заканчивал?
— Голицыно.
Услышав это, новый начальник аж просиял:
— Да ты что! Мне кадрового офицера прислали! Да ещё из Голицыно! Я так долго просил себе зама. А то я — один офицер на заставе. Добился-таки!
Затем, взглянув на ящики, Кириллов спросил:
— Что в ящиках?
— Миномёты.
— А почему ты именно здесь выгрузился?
— Откуда я знаю. Это лётчики решили.
Тут Кириллов разозлился:
— Они идиоты! Перепутали заставу «Ванч» с кишлаком Ванч!
Оказалось, что пилоты дали маху на целых семь километров. Хорошо, что Кириллов быстро понял, что случилось, сел в машину и отправился к месту посадки вертолёта.
Я рассказал начальнику о визите боевиков. Он напряжённо спросил:
— Что-то забрали?
— Ничего.
— Тогда быстро грузим всё в машину.
Всё же обстановка в тот момент для меня была ещё не совсем ясна. Поэтому я спросил у начальника:
— Боевики сказали, чтобы мы заехали в их штаб.
Андрей с иронией взглянул на меня:
— Какой ещё штаб!? Садись скорее, поехали!
Быстро загрузив ящики, мы тронулись. По пути я вдруг осознал — в какой переплёт мог бы угодить, если бы боевики рискнули отобрать миномёты, а то и вовсе захватить в заложники. Стали бы говорить — вот, мол офицер-таджик сразу сдался в плен, да ещё с групповым оружием… Вот позор бы был!
По прибытии на заставу, я стал вникать в обстановку. Застава размещалась в небольшой долине, с трёх сторон окружённой высотами. Со стороны Афганистана протекала пограничная река Пяндж и проходила рокадная дорога. На левом фланге находились кишлаки Пайшанбеобад и далее — Рог, а также пост оппозиции «Хихик». На Хихике старшим был Якшам — здоровенный двухметровый бандит, подчинявшийся местному главе боевиков — генералу Саламу.
Далее в сторону Хорога находился ещё один пост оппозиции — «Калот». На правом фланге было два заброшенных завода — мраморный и асфальтовый. Далее на высоте стоял наш пост боевого охранения «Хумраги». За ним дорога уходила к заставе «Даштак», относившейся к Калай-Хумбской комендатуре.
Застава «Ванч» была старая — ещё советская. На территории в капитальных кирпичных зданиях находилась казарма, дом офицерского состава, баня, склады вооружения и имущества. Имелись водоснабжение и дизель-генератор.
Сверху, на господствующей высоте, находился пост боевого охранения (ПБО), где Кириллов разместил инженерно-сапёрную группу, присланную на усиление, а также несколько миномётов.
Всего в подразделении, вместе с сапёрами, насчитывалось до 80 человек, в том числе — два офицера (мы с Кирилловым) и старшина заставы — прапорщик Артур Смирнов. Личный состав, по большей части, состоял из таджиков. Но было несколько русских — солдат-контрактников: механиков-водителей, шофёров, наводчиков. Разумеется, они любили выпить. Вместе с начальником заставы мы нещадно боролись с употреблением спиртного, что было непросто. Имея постоянный доступ к солярке, контрактники всегда могли обменять её на алкоголь у местных жителей. В то время солярка на Памире была на вес золота. Мне было 22 года, а контрактникам — 27 – 30 лет. Приходилось немало «повоевать», но всё же удалось добиться своего и пьянство закончилось.
Чтобы люди не занимались глупостями, мы постоянно занимали их различными работами, прежде всего — строительными. У моего нового начальника был талант грамотно обустраивать оборону заставы. Он со знанием дела размещал и укреплял огневые точки, протягивал траншеи, ходы сообщения. Поэтому помимо напряжённой службы на заставе ежедневно происходила стройка. Солдаты без устали что-то рыли, таскали камни, брёвна. Было много недовольства, но как позже выяснилось — ДОТы созданные Кирилловым были, оказались столь крепкими, что выдерживали прямые попадания реактивных снарядов и миномётных мин. Это позволило спасти не одну человеческую жизнь!
Подходы к заставе оборудовались в инженерном отношении. На особо опасных направлениях мы с начальником заставы выставили расчёты с комплектами минирования. В случае масштабного наступления противника, они должны были засеять территорию перед заставой минами типа «лепесток».
Кроме штатного личного состава, на заставе периодически находились различные подразделения, присланные на усиление. Наиболее запомнилась мангруппа Пянджского отряда, которую разместили на посту боевого охранения «Хумраги». Ею командовал майор Нуруллин. Он успел повоевать в Афганистане и ставил себя выше окружающей молодёжи. Однако поскольку его пост находился на участке нашей заставы, то получалось, что майор должен был подчиняться Кириллову и мне. Нуруллину совершенно не нравилось, что им командует старший лейтенант и лейтенант.
Начман долго сопротивлялся и на совещания присылал своего зама. Но накалявшаяся с каждым днём обстановка всё же заставила его забыть гордыню. Подразделение Нуруллина было очень кстати, поскольку с ним общая численность российских пограничников на участке заставы достигла 150 человек, что позволяло уверенно противостоять многочисленным бандам местных боевиков.
Плюсом было и большое количество боеприпасов, накопленных на складах заставы. Кириллов, осознавая, что застава отдалённая и в случае чего, будет воевать в полном окружении, постаралось подстраховаться и выбить у командования отряда побольше БК и группового оружия. В результате его усилий на заставе, на ПБО имелись два миномёта — 120-мм и 82-мм, крупнокалиберный 12-мм пулемёт НСВ «Утёс». На каждую единицу оружия приходилось по десять боекомплектов. На посту «Хумраги» имелись три 120-мм миномёта, два — 82-мм, один «Утёс» и две зенитные установки ЗУ-23-2. Позже туда прислали две машины РСЗО БМ-21 «Град», которые со временем сильно пригодились.
Поимо всего прочего, на «Ванче» имелось два давно списанных бронетранспортёра БТР-60. Двигатели у них не работали, но пулемёты удалось привести в боевое состояние. Мы с Андреем долго думали, что же делать с этим «бронекулаком». Одну машину поставили прямо напротив ворот заставы, на случай фронтальной атаки. А вторую затащили на возвышавшуюся по соседству горку и врыли в землю, в качестве долговременной огневой точки. Чтобы дополнительно защитить бронетранспортёры от выстрелов РПГ и миномётных мин, на броню приварили сетки от солдатских коек, а корпуса обложили бревнами.
Застава не сидела в глухой обороне. Личный состав ежедневно выдвигался в составе разведывательно-боевых групп (РБГ) на тот или иной участок, демонстрируя боевикам наше присутствие.
Вскоре после моего прибытия, в сентябре 1994 года, Кириллов заявил мне:
— Я скоро уйду в отпуск, так что вникай в обстановку. Будешь «рулить» самостоятельно!
Оказалось, что он уже год не был в отпуске, безвылазно сидел на Ванче. Неудивительно, что возникли некоторые семейные проблемы, которые предстояло уладить.
После этого, мы с начальником отправились по участку. Забавно, что при этом Кириллов знакомил меня не только с подчинёнными, но и с наиболее видными боевиками оппозиции, попутно поясняя — что каждый из них из себя представляет и чего ожидать. Замечу, что служба на нашей заставе была полностью автономной. Мы с Кирилловым, совсем ещё молодые офицеры, были полностью вольны в своих решениях. Боевики это прекрасно понимали, поэтому относились к нам, в основном, настороженно и уважительно.
Ездили на переговоры к главарю местных боевиков — генералу Саламу Мухаббатову. Предстояло обговорить порядок прохождения автоколонн через посты — наши и оппозиции.
База самого Салама находилась прямо в кишлаке Ванч. Свой штаб он разместил в здании бывшего клуба. Банда у Салама была разношёрстная. Помимо местных таджиков, в ней были арабы, наёмники из Европы, в том числе — чернокожий француз, приехавший на джихад. Позже большинство из них погибло в Тавильдаре — в боях с правительственными войсками Таджикистана.
Во время первого общения, Салам решил проверить меня «на слабо», задавить морально. Сказал:
— Зря ты, лейтенант, сюда приехал!
Заместителем у Салама был бывшим военный, недоучившийся в Новосибирском высшем военно-политическом училище — отъявленный провокатор. Он также начал подзуживать своего босса:
— Салам, зачем ты с этими неверными-кафирами разговариваешь?! Давай их расстреляем!
Я ему в ответ:
— Расстреливай. Только имей ввиду, пограничники тебе этого не простят. «Закатают» и тебя и твою банду!
Салам прекратил эти препирательства:
— Успокойтесь. Давайте поговорим.
Мы обсудили порядок прохождения автоколонн, как наших, пограничных, так и оппозиции. Все колонны, следовавшие со стороны Хорога в сторону заставы «Даштак» Калай-Хумбской комендатуры, подвергались досмотру боевиков. На участке нашей заставы было два вражеских поста, на которых периодически вспыхивали конфликты и скандалы. После переговоров удалось договориться о снижении уровня контроля за нашим транспортом.
В ноябре 1994 года Андрей всё ещё был в отпуске. Я командовал заставой. От Салама поступила информация о том, что со стороны Тавильдары в направлении моей заставы движется колонна из шести КАМАЗов, с вооружёнными боевиками. Они возвращались из зоны боёв на отдых в Афганистан. В каждой машине около двадцати человек. Согласно договорённости между пограничным командованием и вооружённой оппозицией, колонна должна был остановиться возле контрольно-регулировочного пункта (КРП) нашей заставы, для проверки — сколько в ней человек, сколько оружия. После моего доклада в Хорог и получения разрешения, оппозиционеры могли двигаться дальше.
На словах все было просто. Но в реальности пришлось иметь дело с боевиками, только что вышедшими из боя, взбудораженными, ранеными. Когда я спросил у руководства, что делать если они начнут буянить, мне отвечали: «На провокации не поддаваться». Легко сказать не поддаваться — но как это сделать в реальности?
Понимая, что без провокаций не обойдётся, на высоте, возвышавшейся над контрольно-пропускным пунктом, я оборудовал позиции огнемётчиков с огнемётами РПО-А. Проинструктировал: «Если начнётся серьёзная заваруха — сжигайте машины». На противоположной стороне дороге установил управляемое минное поле из мин МОН-50. Получился огневой мешок.
Когда машины подъехали к КРП, я подошёл к ним для проверки. Навстречу мне из кабины выпрыгнул боевик с двумя саблями за спиной. Ни дать ни взять — японский ниндзя. Увидев, что я таджик он начал стыдить:
— Что кафирам служишь?
Я ему в ответ:
— Я служу своему народу. Так что завязывай с пропагандой.
Тот не успокаивается:
— Сейчас тебе голову отрежу и дальше поедем.
В ответ я демонстративно достал гранату РГО и выдернул чеку:
— Ну, попробуй! Эта граната детонирует от удара об землю — даже отпрыгнуть не успеешь.
Остальные боевики, выскочив из машин принялись меня успокаивать:
— Не нервничай, лейтенант, всё в порядке.
В тот раз всё обошлось, я доложил в Хорог о прибытии колонны. Однако, боевики решили, что проверка на дороге — моя личная инициатива. Перед отъездом их главарь злобно прошипел:
— Ты шайтан сильно нарвался, мы с тобой ещё поговорим…
К декабрю 1994 года группировка боевиков, засевшая в кишлаке Ванч, усилилась за счёт банды Ризвона Содирова, пришедшей из Афганистана. По примерным оценкам, их общая численность превысила 400 человек. О Ризвоне, 1964 года рождения, было известно, как об одном из наиболее жестоких командиров оппозиции. Базируясь в Афганистане, он немотивированно убивал не только врагов, но и своих подчинённых, подозревавшихся в отсутствии должной лояльности. Ризвон страдал манией величия и требовал от своих бойцов, чтобы они обращались к нему не иначе, как «Аъло Хазрат» (его превосходительство).
К тому времени, решением Высшего совета исламского возрождения Таджикистана, генерал Салам Мухаббатов получил должность председателя совета джихада Горного Бадахшана. Однако он продолжал поддерживать политику мирного сосуществования с российскими пограничниками, воюя только с представителями правительственных сил Таджикистана. По задумке руководства Объединённой оппозиции, Ризвон отличавшийся крайней степенью агрессивности, должен был принудить генерала ввязаться в войну с нами.
В феврале Андрей Кириллов вернулся из отпуска. Я ввёл его в курс дела. Было очевидно, что весной что-то случится. И действительно, если прежде местные боевики особенно пограничникам не хамили, то тут начали наглеть на глазах! На всех постах резко увеличилась численность бандитов, они опять принялись обирать наши колонны, сливать топливо, воровать грузы. Вокруг заставы и постов появились новые огневые точки. Особую тревогу вызывал находившийся неподалёку мраморный завод и кишлак Пайшанбеобад. И там, и там боевики обустроили свои опорные пункты. Местные жители съехали из этих мест к родственникам.
В то время мне ещё удалось наладить нормальные отношения с Саламом. Но ещё лучше мы общались с его братом — Мамади (Мухаммади). Тот любил бывать у нас на заставе — мыться в бане. Ну и выпить, незаметно от своих, тоже любил. Я был не против — составлял ему компанию за бутылочкой «Царя Бориса». Выпив, Мамади развязывал язык, начинал рассказывать о том, что творится у них в банде. Мне только это и нужно было. От него я узнал о появлении в Ванче Ризвона, численности пришедших с ним боевиков и много другой полезной информации.
Мамади жаловался:
— Этот Ризвон пытается Саламом командовать. Ставит себя выше нас. Ну да ничего! Я покажу ему, кто в доме хозяин!..
На следующий день появился гонец от Салама:
— Тебя Салам вызывает.
Отвечаю:
— Он считает себя моим начальником, чтобы вызывать? Какая честь! Пусть телефонограмму пришлёт!
Помявшись, боевик поменял тон:
— Салам очень просил, чтобы ты приехал.
Когда я приехал к Мухаббатову, тот сразу перешёл к делу:
— Поговорим один на один.
Когда мы отошли подальше от остальных боевиков, Салама принялся меня отчитывать:
— Зачем ты спаиваешь моего брата? Водку ему наливаешь, принижаешь его.
Отвечаю:
— Сколько ему лет и сколько мне. Он взрослый человек. Насильно алкоголь я ему не наливаю. Пить не заставляю. Он сам приехал ко мне в гости, попросил налить. Как я ему откажу?
Оказалось, что после отъезда с заставы, Мамади в пьяном виде отправился на посты, где разоружил людей Ризвона. Салам попросил:
— Пожалуйста, больше Мамади не наливай! Когда он сам покупает, я его контролирую. А с тобой он остаётся без контроля. Нехорошо! Он же командир — ему перед людьми авторитет терять нельзя!
Было очевидно, что хоть отношения между Ризвоном и Саламом натянутые, но рано или поздно последнему придётся сделать выбор между миром и войной.
Мы с Кирилловым докладывали в отряд о развитии ситуации. Застава была усилена офицерами из разведотдела. Наступил апрель 1995 года.
Фото из архива автора
Продолжение следует.