Вопрос о том, какова роль иноземного нашествия и ига в судьбах Руси, издавна принадлежит к числу дискуссионных, вызывающих споры в науке. Можно выделить (достаточно условно) три группы исследователей. Первая — это те, кто признает очень значительное воздействие завоевателей на развитие Руси, выразившееся в создании благодаря им единого Русского (Московского) государства. Основоположником такой точки зрения был Николай Карамзин.
Своеобразным развитием такого подхода стали в XX веке взгляды так называемых «евразийцев», полагавших, что Русь после завоевания вошла в особую евразийскую цивилизацию, что спасло ее от поглощения католической Европой. Другие историки (среди них Сергей Соловьев и Василий Ключевский) оценивали воздействие завоевателей на внутреннюю жизнь древнерусского общества как крайне незначительное, и полагали, что все процессы, шедшие во второй половине ХIII и в XIV веке, либо вытекают из тенденций предшествующего периода, либо, если являются новыми, то возникают независимо от Орды. Наконец, для многих исследователей характерна в определенной мере «промежуточная» позиция, согласно которой влияние завоевателей расценивается как заметное, но не определяющее для развития страны. Такая точка зрения преобладала в отечественной историографии советского периода. Воздействие завоевателей рассматривалось тогда как исключительно негативное, тормозящее развитие Руси, в том числе и процесс объединение земель; создание единого государства, с этой точки зрения, произошло не благодаря, а вопреки Орде.
Непосредственное влияние
При оценке воздействия завоевания на русское общество следует разделять непосредственные и долгосрочные последствия. Что касается первых, то, разумеется, нашествие Батыя и последующие походы имели катастрофические последствия в виде массовой гибели и пленения людей, уничтожения в пожарах культурных ценностей — как книг, так и памятников живописи и зодчества. В середине XIII века было разрушено примерно две трети крупнейших городов, причем из разоренных в свою очередь примерно такой же процент, около двух третей либо не возродились вовсе после разрушения, либо потеряли прежнее свое значение. При этом некоторые города разорялись не только во время нашествия Батыя, но и в результате последующих походов, начинавшихся в силу тех или иных политических обстоятельств. Так, Владимир разорялся три раза: помимо разрушения в 1238 году во время нашествия Батыя — еще и в 1293 и 1410 годах. Москва — тоже три раза, во время похода Батыя в 1238 году, а затем в 1293 и 1382 годах. А, скажем, Переяславль-Залесский и вовсе пять раз подвергся разорению. Разумеется, тяжелым бременем на страну ложились установленные завоевателями налоги. В результате были утрачены некоторые ремесленные технологии, на несколько десятилетий прекратилось каменное храмовое строительство.
Каковы же долгосрочные последствия?
Сложнее вопрос о долгосрочных последствиях, о том, насколько перемены, происходившие в русском обществе в XIII–XV веках, были связаны именно с воздействием Орды. Если говорить о культуре русских земель, то влияние завоевателей в целом можно оценить как минимальное. Здесь взаимосвязям препятствовал религиозный барьер между христианской Русью и сначала языческой, а затем мусульманской Ордой. Существовали и различия хозяйственно-экономического порядка: на Руси главным занятием населения было земледелие, в Орде кочевое скотоводство соседствовало с крупными торговыми городами. Заимствования имели место в той сфере, где эти два общества постоянно вступали в соприкосновение, — в военном деле. Можно, конечно, допустить, в какой-то мере под ордынским влиянием на Руси происходило то, что условно можно назвать «ожесточением нравов». Именно в ордынскую эпоху в русской литературе исчезает ранее существовавшее резко непримиримое отношение к убийству как средству политической борьбы; с другой стороны, на Руси распространяется смертная казнь как правовая норма (чего не было в домонгольский период). Но определить степень этого воздействия сложно, потому что, скажем, смертная казнь применялась не только монголами и затем в Орде, но и у западных соседей Руси существовала.
Что касается политической структуры, то если накануне нашествия на Руси существовало более десятка «земель» — самостоятельных политических образований, то к концу XV века, когда прекратилась власть Орды над Северо-Восточной Русью, на их месте мы видим фактически всего два государства, причем очень крупных по размерам: это Великое княжество Московское (включившее в себя северные и восточные русские земли — Суздальскую, Новгородскую, часть Смоленской и Черниговской) и Великое княжество Литовское, в состав которого вошли западные и большая часть южных русских земель. Если до нашествия пределы земель были стабильными, то в ордынскую эпоху происходит, таким образом, крупномасштабный территориальный передел, и карта русских земель меняется полностью. Причем приобретения в ходе этого территориального передела делали не только московские и литовские, но и многие другие князья.
Однако из этого никак не следует, что образование единого государства — Московского, получившего затем название Россия, — произошло благодаря Орде. Исследования показывают, что поддержка Ордой московских князей была далеко не постоянной. Напротив, ханы стремились соблюдать баланс, не допускать усиления одних русских князей за счет других. Кроме того, крайне редки были случаи, когда территориальные изменения на Руси происходили по инициативе правителей Орды, — обычно инициатива исходила от самих князей (русских или литовских), а ханы только поддерживали (а бывало, что и не поддерживали) ее. Но, конечно, само наличие с 1240-х годов центра верховной власти в Восточной Европе за пределами Руси создавало возможность этого территориального передела. Претенденту на то или иное княжество нужно было предъявить претензии на него и добиться поддержки своих притязаний в Орде, и князья, русские и литовские, стали активно пользоваться такой возможностью. В конце концов в этом переделе территорий более всех преуспели именно литовские и московские князья, а другие, которые временами тоже усиливались (переяславские, смоленские, тверские, суздальско-нижегородские, рязанские), в результате сошли с исторической сцены. Можно сказать, что это явление было несомненно связано с воздействием Орды, но это воздействие нужно признать не прямым, а опосредованным.
Другое опосредованное воздействие касалось общественного строя Руси. В эпоху, когда русские земли оказались под верховной властью Орды, центр русской государственности переместился из Среднего Поднепровья на северо-восток восточнославянской территории, в Суздальскую землю. Между тем на северо-востоке русских земель в большей степени, чем в Южной Руси, ощущалось негативное воздействие природно-географического фактора. Местные условия вызывали низкую урожайность земледелия и соответственно недостаточное количество прибавочного продукта, необходимого для функционирования государственных структур. Ситуацию усугубляло начавшееся в XIII столетии общее похолодание (так называемое «малое оледенение»). При этом значительная часть и без того скромного прибавочного продукта теперь уходила за пределы страны в виде ордынской дани — «выхода». Русская государственность была поставлена, таким образом, в тяжелые экономические условия. Это неминуемо вело к большей, чем в «киевскую» эпоху, «жесткости» структур формирующегося вокруг Москвы в XIV–XV веках государства, к тенденции укрепления в нем единовластия правителя, великого князя. С точки зрения внешнеполитической, только такой характер государства давал возможность как освободиться от ордынской зависимости (что и произошло в ходе событий 1470-х годов), так и противостоять натиску с запада, со стороны сильного Литовского государства. Но в перспективе он вел к самодержавию как форме правления и крепостничеству как системе зависимости рядового населения — эти явлениям, которые утвердятся в течение XVI–XVII веков, затем, в Новое время, станут тормозить развитие страны.