Имя И.А.Бунина не часто слышимо в связи с литературной историей Севастополя, Балаклавы. Разве что экскурсоводами приводятся его юношеские стихи о Байдарской долине и с их чтением вспоминается автор.
Надо, видимо сказать, читатель, что небольшой городок Балаклава, очень древний, входит в границы современного Севастополя как и сёла Байдарской долины. Самое большое из них, Орлиное, которое и носило название Байдары в то время когда будущий нобелевский лауреат посетил эти места. Я слышал стихи молодого поэта о Байдарской долине, но не знал точно бывал ли Бунин в Севастополе и в Балаклаве, а как балаклавцу мне было интересно это узнать. Всплывала картинка как шёл он пешком в Балаклаву из Севастополя, по знойной каменистой дороге. Потом обнаружил, что память подсовывала эпизод из романа «Жизнь Арсеньева», прочитанный мной очень давно. Это не Бунин, а Алеша Арсеньев, герой романа, направляясь из Севастополя в Байдарскую долину, шел до Балаклавы пешком. Балаклава не описывалась в романе. Не нашел я описания Балаклавы и в записках, письмах писателя, ни в книге воспоминаний Веры Николаевны Муромцевой-Буниной.
Оказалось, что всё же Бунин бывал в городке, и даже останавливался в Балаклаве на некоторое время в конце сентября 1898 года. Приезжал с молодой женой Анной Николаевной Цакни. В Балаклаве жили родственники Анны Цакни, и жизнь её отца была связана с Балаклавой. Но это другая история, которую я рассказу в другой раз, сейчас же вернёмся в 1889 год.
Севастополь в жизни И.А. Бунина начался с отца. Отец, большой, шумный, жизнерадостный много рассказывал о Севастополе. Он воевал в Севастополе в компанию 1854-55 г.г., встречался с Толстым, играл в карты, был молод, и впитал впечатления о Севастополе так, как это свойственно молодости. Благодаря рассказам отца Севастополь с детства жил в воображении писателя. Он отразился в душе мальчика легендой, духом истории, символом живой причастности к прошлому.
Весной 1889 года Бунину 19 лет. Он приезжает в Харьков к брату Юлию, работавшему в земской управе. Иногда в этой же управе давали работу и младшему Бунину, в его постоянном безденежье это было очень кстати. Получил однажды от подработки какие-то деньги и ему захотелось в Крым, очень хотелось взглянуть на Севастополь, о котором столько слышал. С юга вдруг подул тёплый ветер и это решило вопрос окончательно – он едет, ведь Севастополь, кажется, совсем недалеко от Харькова. Ему достали льготный, бесплатный билет на имя какого-то рабочего, и он, блаженно растянувшись на второй полке под стук вагонных колёс двинулся на юг.
Рано утром Бунин проснулся, было тихо, поезд стоял. Солнце только начинало вставать и было совсем слабым, ночь зацепившись одним рукавом за наступающее утро ещё оставляло свой след на действительности. Очевидность наступающего дня еще не утратила таинства ночи. Выглянув в окно, он увидел степь и на ней могильный курган. Так поразил его этот курган, что через двадцать с лишним лет, он написал в «Жизни Арсеньева»:
«… в двух шагах от нас, на бесконечной и гладкой, как ток, степи стоит и глядит на меня большой могильный курган… До сих пор не могу понять, чем он так поразил меня. Это было нечто ни на что не похожее ни по своим столь определенным и вместе с тем мягким очертаниям, ни по тому, главное, что таилось в них. Это было нечто совершенно необыкновенное при всей своей простоте, такое древнее, что казалось бесконечно чуждым всему живому, нынешнему, и в то же время было почему-то так знакомо, родственно».
То, что двигало его в Севастополь, предстало вдруг единым с бесконечной древностью, взглянувшей на него скифским курганом, и уже поблекшие звезды вместе с этим курганом заявили о другой реальности, которая, он ясно почувствовал, продолжает жить, и живет всегда, потому что является вечностью;
«…что им, этим вековым молчаливым курганам, до горя или радости каких-то существ, которые проживут мгновение и уступят место другим таким же – снова волноваться и радоваться и так же бесследно исчезнуть с лица земли?..».
Это отрывок уже из рассказа «На край света» 1894 года, куда, дополнившись, перекочевало впечатление, оформившееся в мысль о кургане 1889 года.
Второе утро по дороге в Севастополь было совсем другим. Оно было выныриванием из древнего небытия в яркую настоящесть. И до того эта настоящесть была ясной, солнечной и благоуханной, что невольно пришло сравнение ее с раем.
«Опять внезапно очнулся я на какой-то станции – и увидел уже что-то райское: белое летнее утро – тут было уже совсем лето – и что-то очень тесное и сплошь цветущее, росистое и благовонное, какой-то маленький белый вокзал, весь увитый розами, какой-то лесистый обрыв, отвесно поднимающийся над ним, и какие-то густые, тоже цветущие заросли в обрывах с другой стороны… И как-то совсем иначе, радостно и как будто испуганно, звонко крикнул паровоз, трогаясь в путь. Когда же снова он выбрался на простор, из-за диких лесистых холмов впереди вдруг глянуло на меня всей своей темной громадной пустыней, поднимавшейся в небосклон, что-то тяжело синее, почти черное, влажно-мглистое, еще сумрачное, только что освобождающееся из влажных и темных недр ночных, – и вдруг с ужасом и радостью узнал его. Именно – вспомнил, узнал!»
В Севастополь он прибыл 13 апреля. Город не оправдал ожиданий юноши, об этом он пишет в письме к родным. Но по-прежнему, неизменный восторг вызывает у него море. Осмотрев Графскую пристань, пройдя по городу, он нанимает лодку и отплывает осматривать Константиновский равелин. Высадившись на берег, в городе не задерживается и отправляется в Байдарскую долину.
Севастополь не то, чтобы не понравился Бунину, – он не нашел в нем того, что желал найти. А желал он окунуться и вдохнуть атмосферу отцовских будней почти полувековой давности, ощутить запах истории, а вместо этого увидел современный город, суетящийся повседневной жизнью, будто не ощущающий на себе тяжесть веков и тяжесть прошедшей войны. Потом в романе «Жизнь Арсеньева» Бунин уже по-другому вспоминает Севастополь. И эти ностальгически светлые воспоминания хочется привести, тем более что под пером Бунина, всегда очень точном и внимательном к деталям, будто попадаешь в атмосферу города того давнего, теперь далекого:
«Севастополь же мне показался чуть не тропическим. Какой роскошный вокзал, весь насквозь нагретый нежным воздухом!.. Небо, от зноя даже бледное, серое, но и в этом роскошь, счастье, юг. Полдень, везде пустота, огромный буфетный зал (мир богатых, свободных и знатных людей, приезжающих сюда с курьерскими!) чист и тих, блещет белизной столов, вазами и канделябрами на них…».
А вот и указание на причину того юношеского разочарования:
«Но где же было то, за чем как будто и ехал я? Не оказалось в Севастополе ни разбитых пушками домов, ни тишины, ни запустения – ничего от дней отца и Николая Сергеевича с их денщиками, погребцами и казенными квартирами. Город уже давно-давно жил без них, вновь отстроенный, белый, нарядный и жаркий, с просторными извозчичьими колясками под белыми навесами, с караимской и греческой толпой на улицах осененных, светлой зеленью южной акации, с великолепными табачными магазинами, с памятником сутулому Нахимову на площади возле лестницы, ведущей к Графской пристани, к зеленой морской воде со стоящими на ней броненосцами. Только там, за этой зеленой водой, было нечто отцовское – то, что называлось Северной стороной, Братской могилой; и только оттуда веяло на меня грустью и прелестью прошлого, давнего, теперь уже мирного, вечного и даже как будто моего собственного, тоже всеми давно забытого…»
Переночевав на окраине Севастополя, Бунин нанимает бричку и едет в Байдары. Дорога проходит через Балаклаву. В письме к родным, пишет: «...дорога сначала, от Севастополя, неинтересная: голая, песчаная и каменистая. Однако, начиная от Балаклавы, идут уже горы и местность меняется; чем дальше – горы все неприступнее и выше, леса по ним гуще и живописнее, становится дико и глухо, изредка где-нибудь у подошвы горы белеет одинокая татарская хатка; самая большая деревенька – это Байдары, в Байдарской долине. Там уже настоящая красота. Долина вся кругом в горах, вся в садах; не знаю почему, только горы постоянно в какой-то голубой дымке, - словом, роскошь».
Он не раз потом проходил и проезжал этой дорогой, на столь поразивший его еще с этого первого приезда и потом, добавивший заболевания в другой, «чеховский» приезд, южный берег Крыма. В романе дорожный пейзаж на пути в долину представлен более скупыми и аскетичными видами. Он явно отличается от тех горных лесисто-сочных видов, описанных в письме. Такое впечатление, что дорога на Балаклаву ему больше запомнилась, и ностальгия ее больше сохранила:
«В полдень я был уже за Балаклавою. Как странен этот нагой горный мир! Белое шоссе без конца, голые, серые долины впереди, голые серые ковриги близких и дальних вершин, одна за другой уходящие и куда-то томительно зовущие своими сиреневыми и пепельными грудами, знойным и таинственным сном своим… Посреди каких-то огромных кремнистых долин я сидел, отдыхал».
Но не этот пейзаж вдохновил молодого, девятнадцатилетнего поэта. Он любуется буйством зелени, цветов. Впечатленный красками, солнцем, запахами Байдарской долины, горами в синей дымке, он потом напишет стихи:
Вся долина в зеленых садах,
Вся долина полна ароматом,
По горам, на цветущих холмах,
Кипарисы толпятся по скатам.
Из долины на бричке он поднимается к Байдарским воротам, подъем постепенный, не крутой, и от этого еще ошеломительней поразила внезапность высоты и бескрайняя бездна моря, буквально ворвавшаяся в него как он подошел к воротам. Физически ощущалась жизнь и движение во всём этом огромном развернувшемся пространстве;
«…едва я вышел из ворот, как отскочил назад и замер от невольного ужаса: море поразило меня опять. Под самыми воротами страшный обрыв (если спускаться по этому обрыву по извилистой дороге – до моря считается версты три), а под ним и впереди и направо и налево верст на пятьдесят вдаль – открытое море. Поглядишь вниз – холод по коже подирает; но все-таки красиво».
На ночь он остался у Байдарских ворот, рядом располагалась почтовая станция, на ней и заночевал. Утром встал рано, дошел до Байдар, в трактире позавтракал, запивая яйца крымским вином, и пешком направился в Севастополь.
…Светает… Над морем, под пологом туч,
Лазурное утро светлеет;
Вершины байдарских причудливых круч
Неясно и мягко синеют.
Утренняя свежесть быстро сменилась дневным зноем, идти становилось труднее, особенно на подъемах. Наконец показалась станция. Нанял ямщика за тридцать копеек и доехал до Севастополя. Ямщик оказался бывшим солдатом, подвыпил, рассказывал о своем житьи-бытьи и время прошло незаметно.
Спасибо за прочтение статьи. Если статья понравилась, подписывайтесь на канал и ставьте лайки.