Продолжение. Начало -11-25.02.2024 г.
Москва встретила Николая с семьёй прохладно, долго не складывались бытовые условия, не было подходящей квартиры, не хватало денег. Однако старались устроиться удобнее, потому, что ждали ребёнка и дружно хотели, чтобы этому человечку, с первых дней его жизни жилось хорошо. Как могли берегли Нину, доставали ей продукты и нужные лекарства. Купили Анастасии Ивановне очень хорошую по тем временам трофейную швейную машину, и она целыми днями строчила на ней, шутливо «добрым словом» вспоминая тюрьму, где этим искусством овладела в совершенстве. Шила всё необходимое к рождению ребёнка, как иногда шутливо говорили в народе «собирала приданое». Из отрезов, которые выдавались Николаю для обновления формы, сшила Нине широкое пальто и два новых платья. Нина, которая во время беременности и так очень похорошела, выглядела во всём этом совсем свежо и даже, как-то несколько торжественно.
В академии всё шло своим чередом. Учился Николай легко, с другими курсантами, особенно с теми, которые воевали во время войны на одних с ним фронтах, быстро сдружился. Когда к своему новому месту службы прибыл Иваныч (командир полка), и сразу же его нашёл, почувствовал он себя и вовсе хорошо и уверенно. Держался с ним Иваныч так же, как и всегда прежде на фронте, не панибратски, но в то же время очень искренне и абсолютно по-дружески. В первые же дни, чуть ли не с дороги Иваныч пришёл к ним домой, повидать Нину и Анастасию Ивановну и по тому, как они его встретили, сразу же было ясно, что человек он им уже не чужой, его здесь ждали и ему рады. Скоро к нему, теперь уже обживающемуся на новом месте более или менее постоянно, должны были приехать жена и дети, и он сказал, что очень ждёт их и надеется, что им здесь понравится, всё как-то сложится, никуда ехать им больше не придётся и не надо будет то и дело надолго расставаться.
Тем лётчикам, которые летали прежде на самолётах, теперь уже в войска не поступающих, во время учёбы в академии нужно было пройти соответствующую переподготовку. Для этого их прикомандировывали к дислоцирующейся неподалеку лётной учебной части, где они изучали материальную часть и тактико-технические данные новой техники и «набирали» необходимое для аттестации количество тренировочных лётных часов. Необходимость этого Николай прекрасно понимал – лётчик должен летать. Но когда он первый раз прибыл на учебный аэродром, ему стало как-то немного не по себе. Ему опытному лётчику, фронтовику, нужно было начинать летать чуть ли не заново, делать едва ли не первые шаги под опекой инструктора, который мог быть и намного моложе его и вовсе «не нюхать пороху». Но, наверное, не один он был такой, и проблема эта руководству учебной части была известна, потому, что когда они перед полётами заканчивали занятия в учебном классе, туда, как бы для того чтобы дать кое-какие свои наставления, зашёл заместитель командира части по лётной подготовке, или как его обычно называли - замполёт. Поговорив о разном, он стал рассказывать о том, как вообще здесь идёт учебная работа. Сказал, что их аэродром один из самых больших в округе, и что на нём базируются и другие учебные части, в том числе истребительные. Потом, немного помолчав, спросил – А вот как вы думаете, кто у нас тут самый прилежный курсант?
Помолчав ещё какое-то время, широко улыбнулся, отчего его довольно пышные седоватые усы разъехались в сторону и круглое лицо со светлыми, далеко расставленными глазами округлилось ещё больше, поднял толстый, весь покрытый веснушками палец кверху и сказал – Э-э, всё равно ведь не угадаете. Василий Иосифович это. Он у нас здесь вместе со всеми новую технику осваивал и многим у него терпению поучиться надо. Все сразу, конечно, поняли, о ком идёт речь, почувствовали себя свободнее и заметно приободрились. В классе сразу же стало оживленнее, обстановка разрядилась, и когда замполёт пригласил туда инструкторов, с которыми нужно было начинать летать, их встретили улыбками и шутками. Быстро установилась свойская, но в то же время деловая и требовательная атмосфера, которая всем пошла на пользу.
О Василии Иосифовиче, Николай, конечно, слышал, и как всегда бывает, когда речь идёт о таких людях, много противоречивого, и хорошего и плохого и даже такого, что представлялось совершенной несуразицей и явной нелепостью. Здесь ему довелось с ним и встретиться, правда, совсем мельком. Они шли с товарищем по широкому коридору учебного корпуса. Василий Иосифович быстрыми шагами, также ещё с одним спутником, шёл им навстречу. Николай и его друг, как и полагалось, когда встречался в такой ситуации старший по званию, пропуская его, стали по стройке смирно ближе к стене, или как иногда шутливо говорили «вытянулись во фрунт». Василий Иосифович внимательно, но явственно доброжелательно на них посмотрел, приветливо кивнул, почти на ходу подал каждому из них руку, затем немного склонил голову, и так же молча пошёл дальше. Сопровождавший его офицер, тоже, не говоря ни слова, и лишь слегка повернувшись в их сторону, щёлкнул каблуками и поспешил вслед за ним. Странным образом, несильный этот щелчок, в пространстве широкого и высокого коридора отозвался неожиданно громко. Потом, всегда когда Николай вспоминал эту встречу, ему слышался тот раскатистый звук, и виделись две быстро удаляющиеся в наступившей за этим тишине по длинному коридору, застеленному широкой красно-коричневой ковровой дорожкой, фигуры, которые в отдалённой перспективе его казались уже совсем небольшими. Больше Василия Иосифовича Николай никогда уже не видел, но впечатление он на него произвёл совершенно определённое - обычного человека, лётчика и командира, такого же, как большинство тех, кого он встречал на войне, и к числу которых относил и самого себя. В дальнейшем, многому тому, что об этом человеке говорили, он уже особенно не верил, хотя, как человек опытный и разумный, его и не идеализировал, и никогда не защищал, полагая это бессмысленным и думая, что время само всё расставит на свои места, если это, конечно, будет иметь какое-то значение, что также представлялось ему не бесспорным. Тогда же его больше всего поразило возникшее у него ощущение какой-то гротескности происходящего - несоответствие торжественности обстановки, возникшего ожидания чего-то необычного и абсолютная обыденность и даже заурядность людей и обстоятельств этого эпизода.
Новый самолёт Николай облетал быстро. Сказывалась общая хорошая подготовка, фронтовые навыки, присущая ему во всём добросовестность и серьёзность. Он и вообще всегда был человеком целеустремлённым и серьёзным. Недаром его почти никогда и никто, ещё с дней детства, не звал Колей, а, как правило, называли Николаем. И с инструктором и с экипажем учебного самолёта у него сложились самые хорошие отношения. Друг друга они понимали, почти как на фронте с полуслова, леталось им вместе легко и спокойно. Такие же хорошие отношения установились и с командованием учебного полка. И сам командир, и его заместители выделяли его из других курсантов, постоянно старались вовлечь в какие-то свои мероприятия или хотя бы о чём-то поговорить. Замполёт, который видел в нём прежде всего хорошего, настоящего лётчика, как то подсел к нему на скамейку, на которой Николай расположился отдохнуть после полёта, в упор уставился на него своими обезоруживающе ясными, круглыми, немного на выкате глазами, и сказал – Ты, Николай, как закончишь учёбу, давай в нашу систему. У тебя хорошо получится молодёжь летать учить. Это у тебя в крови. Нужное ходатайство тебе наше начальство на самом высоком уровне выхлопочет. И место подберём такое, чтобы дальше рост был. Таким, как ты надо дорогу давать. Так, что думай, пока время ещё есть. Николай отшутился, но потом совершенно серьёзно сказал, что время ещё действительно есть, и оно само подскажет, что нужно делать, когда придётся принимать решение о том, как быть дальше.
На самом деле, его в это время больше всего стали занимать теоретические дисциплины, как имеющие отношение к воздухоплаванию, так и собственно военной науки. Теперь он каждую свободную минуту старался читать нужные книги. Читал везде, в читальном зале академии между занятиями, брал книги в абонементе и везде носил их за собой, читая в метро по дороге домой, в служебном автобусе, выкрашенном в защитный цвет, и с голубыми крыльями с красной звездочкой над ними, на дверях, который возил слушателей академии на аэродром. Дома, когда выдавалась свободная минутка, читал тоже, но делал это не в ущерб ближним, стараясь уделить им внимание и помочь в домашних делах. В привычный лётный планшет, и даже в довольно таки объёмную, оставшуюся с фронта полевую сумку, некоторые книги, особенно по стратегии и тактике военных действий, метеорологии и другим дисциплинам, в которых были большие таблицы, схемы или карты, не помещались. Чтобы выйти из положения Николай, спросив вначале разрешения у Анастасии Ивановны, которая была в их семье казначеем, купил себе в военторге недорогой, но большой и крепкий, кожаный портфель со стягивающими его двумя ремнями и с двумя же замками. Такие портфели в академии носили в основном преподаватели, у слушателей они, хотя и встречались, то бывало такое редко. Когда Николая в первый раз с его новым приобретением, набитым книгами, первый раз увидел Иваныч, он вначале повертел головой в разные стороны, как будто ему стал тесен воротник кителя, а потом полушутливо-полусерьёзно сказал – Я тебя и не узнал сразу, видно, как долетаешь своё, быть тебе большим начальником по учёной части.
Беременность у Нины подходила к концу, всё у неё шло как нельзя лучше, и все они надеялись на то, что скоро у них появится здоровое и крепкое долгожданное пополнение в семействе. Иваныч, всякий раз, когда встречал Николая, первым делом спрашивал – Ну как там Нина? Его семья уже переехала к нему и с Николаем и всеми, пока что наличествующими его домочадцами, познакомилась. Все они быстро сошлись, стали близко принимать к сердцу дела друг друга, и когда теперь Иваныч приходил домой, первым вопросом, который задавала ему его супруга, Альбина Фёдоровна, был почти тот же, который он сам задавал Николаю : « Иван, ну как там Нина?» Мужа своего Альбина Фёдоровна, ещё со своего девичества и всю её с ним семейную жизнь, любила сильно и преданно. Ей в нём нравилось всё, и то, как он ходил, как говорил, ел, как сидела на нём его военная форма, гражданский костюм, который ему изредка удавалось надевать, когда они с ним ходили куда-нибудь, куда лучше было идти в такой одежде. Она могла часами смотреть на то, как он сидит за столом, и что-нибудь пишет, или разбирает какие-то свои нужные бумаги. Время от времени она в таких случаях подходила к нему сзади и целовала его в макушку. На это он никогда и ничего не отвечал, но по его виду, по тому, как менялась при этом его осанка, морщины на лбу и вообще выражение лица, видно было, что этот её поцелуй для него совершенно не безразличен, он как бы прибавляет ему внутренней силы, воли и решимости, проясняет и направляет в нужное русло мысли. Всё время, которое муж находился дома, Альбина Фёдоровна старалась бывать с ним рядом, устраивалась неподалеку от него со своей работой, делала всё неслышно и неспешно, чтобы ему не мешать, оставляя все те заботы, которые могли причинить Ивану Ивановичу какое-то беспокойство, на потом, когда он уйдёт на службу.В числе другого ей очень нравилось его имя, то, как оно звучит, и она при каждом удобном случае старалась его произнести. Она никогда, ни до замужества, ни после, не звала его Ваней, а только Иваном. Когда муж был на фронте, она при каждом удобном случае пыталась о нём говорить и когда слышала его имя из чьих-то или даже своих уст, живо его представляла, таким, каким он был на самом деле. Но всё-таки большинство людей, которые его знали, звали его, по каким-то своим разным причинам Иванычем, и практически никогда Ваней. Когда в его отсутствие, мужа называли так, в её воображении возникал немного другой человек, очень на него похожий, но всё-таки не такой родной и близкий, и либо намного старше, либо совсем молодой, которым она его не знала, а только видела на фотографии, где он был снят со своими родителями. Иваном Ивановичем его вообще звали редко, и больше те люди, которые знакомы ей не были и в тех местах, где она с ним вместе не бывала.
Продолжение следует.