Валенька! Ты не отвечаешь на мои звонки, поэтому решил письмо тебе написать. Прощения просить вроде как поздно – давно я ушёл, с год уже.
Давно-то давно, а внутри болит до сих пор. Прожили мы вместе тридцать четыре года и за это время, знать, срослись наши души – иначе как объяснить, что в день, когда тебя положили в больницу, я встать полдня не мог. О твоей больнице Настенька наша мне поведала. Я и сопоставил потом даты. Сказала, что тебя с аритмией госпитализировали. Я бы и пришёл в больницу, да позвонила она мне, когда ты уже дома была.
Чтобы сразу закрыть тему моего ухода, скажу, что прожил я с той, к кому ушёл, только месяц. Вроде всё было хорошо, но не смог я жить с ней, что ни день – тебя вспоминал. И моложе она тебя и здоровее и волосы не седые, а поди ж ты – смотрю на неё, а тебя вижу, застишь ты мне её, да и любую другую – тоже.
Как ты губы поджимаешь, когда не по твоему дело выходит. Как ты улыбаться умеешь одними глазами, только я это видел, другие и не понимали ничего. Как ты молчать умеешь, как смеёшься, как негодуешь, как радуешься. Эх, да что говорить - всё помню!
Не смог я с ней жить, не смог. Извинился – и ушёл. Она, мне кажется, и не поняла ничего – зачем пришёл, почему ушёл?
Нельзя семьям, которые деток завели, расставаться. Никак нельзя. Наши-то уже упорхнули из гнезда, а всё равно – память оставалась во всех углах квартиры, да и приходили они и звонили. Когда дома с ними по телефону говоришь, вроде и здесь они, будто из другой комнаты с тобой разговаривают.
А когда ты неизвестно где, то звонок дочери ощущается, будто из другой жизни, с другого края света.
Но ведь и семьям, которые не имеют детей, но долго вместе прожили – тоже расставаться нельзя. Когда живёшь с человеком, срастаешься с ним, души проникают друг в друга. Если долго так жить, то укореняешься и потом расставание невозможно – рвать корни приходится, рвать по живому. А раны душевные хуже телесных – бывает, что и не закрываются. И как жить с незаживающей раной? Хоть волком вой!
Вот я и выл по ночам, хорошо – не в голос. И тебя подставил с сердцем – как ушёл, так оно у тебя вразнос пошло. Раньше ты, вроде, на сердце не жаловалась. Или болело оно у тебя? Скрывала от меня, поди? Нельзя от мужа скрывать ничего, мы были одним целым (я это только сейчас понял, когда разрушил всё своими руками). И на звонки мои не отвечаешь…
Мне, кроме Настеньки, никто не звонит из деток наших, знать обиду на меня имеют. И правильно имеют – седой дурак мать их бросил. Лишил опоры. Опора – это важно. Какой бы сильный ты не был, без опоры ничего сделать не сможешь. Это ещё Архимед понимал. Семья – это опора и родители должны до последнего держаться вместе, чтобы деткам опора была, как можно дольше. Чтобы они не сомневались в поддержке и знали, что тыл крепок и им есть на кого опереться.
Где были мои мозги? Часто мы прозреваем тогда, когда уже поздно. И это прозрение даётся нам в наказание, чтобы знали и помнили, что натворили под влиянием импульса.
Понимаю, что прощения мне нет, поэтому
Прощай.
Твой поздно прозревший бывший муж.
P.S. Это письмо передали Валентине Сергеевне К. вместе с паспортом на имя Ивана Никитовича К., картой Сбера и телефоном, оставленными в церкви. Местонахождение самого Ивана Никитовича установить не удалось.
Строки из дневника Валентины Сергеевны, написанные после получения этого письма, читайте здесь.