- Стоит, старушка... – вздохнула Степановна, поглядывая на баньку, стоящую вдалеке.
Банька стояла в углу сада, возле заборчика, на берегу малюсенького пруда. Банькой-то и не назвать. Крыша полусгнила, каменка разрушилась, бак внучок выкорчевал за ненадобностью. Как хозяина не стало, так и банька зачахла...
Степановна еле ходила, но уж когда оказывалась в баньке, с удовольствием втягивала ноздрями запах осиновых брёвен – терпкий, уютный. Вот и сейчас дошла, с трудом открыв массивную дверь и перекинув поочерёдно ноги через высокий порожек. Плюхнулась в кресло, жмущееся в углу предбанника.
- Уф... – перевела дух Степановна, - ну, здравствуй, давно не виделись.
Она всегда разговаривала с банькой.
- Вот и лето пролетело, опять до весны одни остались. – задумчиво произнесла Степановна.
- Тихо-то как! А помнишь, сЫнка приезжал с приятелем? Пошли к тебе париться. Парились, парились… у тебя ж ванна со студёной водой стояла, так нет, потянуло их в пруд шастать. Хех! В пруд-то козий навоз спихивала… откуда ж знать, что не спросясь, бухнуться туда? Ещё орали на всю округу: «Эх, хороша водица»!
- А мне и ни к чему. Пока внучок не прибежал: «баба, там дяди ныряют в пруд с козьим навозом». Я подхватилась, да дед остановил. Чего, говорит, зря людей баламутить, расстраивать - пущай веселятся. Так тогда и не сказали ничего.
Потом доча приехала – не так паримся. Какие-то пузырьки пахучие привезла, растапливала по науке, по минутам воду выплёскивала на камни… часа через два дед выволок её, еле живую. Угорела. Пришлось отварами отпаивать.
- А ты помнишь, - оживилась Степановна, - дед поставил у тебя бражку? Какой-то праздник справляли, полдеревни собралось. Сосед так напился, что здесь же и упал со скамейки. Мы его к тебе и оттащили, чтоб проспался. А он отсыпался до глубокой ночи. Очнулся, говорит, везде темнота, пахнет как-то странно… не то деревом, не то углём. Ну, правильно, мы тебя топили как раз тем вечером. И тут, говорит, как булькнет что-то возле уха, волосы дыбом. Всё, думаю, на том свете, в аду. Говорили ж мне, скотине, не пей! Так нет же, по маленькой, да по последней. Допился! Умер. Попал в ад. Горелым пахнет, булькает… котёл, наверное. Оглядываюсь, чертей ищу. Глаза, говорит, чуть попривыкли к темноте, начал я очертания различать. Гляжу – окошечко маленькое, светится. Вдруг, как булькнет над самым ухом, я аж подпрыгнул и ударился обо что-то сверху, потрогал -доски. Чуть не заплакал, думал в гробу, правда очень просторном, да ещё и с окошечком. Сел, ощупываюсь. Не очень-то и на ад смахивает. Один я тут, всё вроде не горячее, чуть теплится. Руку протянул и тут такой тарарах раздался! Что-то со звоном упало, большое. Запах пошёл, до боли знакомый. Бражка!
Обрадовался, говорит, узнал баньку Егорыча и жбан с бражкой. От радости в одних носках дёру дал, домой, к жене.
- А знаешь, он же пить после того случая забыл как! – рассмеялась Степановна.
- Интересно, а шершни у тебя больше не живут? Я ведь с того раза вообще боялась приходить сюда. И ведь случайно гнездо-то обнаружила! Полезла за банками, на чердак, а там колпак жужжащий. Я к внуку. Бабуль, говорит, есть у меня специалист, выведет их в два счёта. Я и поверила. Приехал парнишка. Я, говорит, в пакет их посажу. Полез наверх, вдруг слышу: «ай, ай» … Летит с пакетом, перевязанным, мимо лестницы, шандарахнулся о землю. Отмахивается, а вокруг шершни. Вскочил, как побежит, как заорёт на ходу: «прячьтесь, ошибся я, нечаянно приоткрыл пакет». Короче, спасайся, кто может. Я со своими больными ногами как сиганула вперёд всех. Не помню, как дома оказалась. А парнишку-то покусали, пришлось скорую вызывать. Еле довезли до больнички. Спрашивали: «зачем пакет открывал»? Говорит: «интересно стало». Эх, весело у нас тогда было!
- Тихо-то как – снова вздохнула Степановна, - пойду я, поздно уже.
Банька простуженно скрипнула входной дверью, смотря пустыми глазницами окон вслед удаляющейся хозяйке...
Спасибо за прочтение!