Анастас Иванович (Ованесович) Микоян прошёл невероятно долгий и сложный путь политического деятеля – именно про него с иронией, но без злобы говорили: «От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича!»
Мальчик из небогатой сельской семьи научился читать и писать у монаха, заметившего живой ум ребёнка. Позже учился в духовной семинарии, но с началом Первой мировой войны вступил в армянскую дружину, воевавшую против турок. Тяжело заболел малярией, вернулся в Тбилиси, где окончил семинарию и вступил в РСДРП (б) – с юности Анастас был способен на неожиданные поступки.
Микоян стал одним из руководителей революционной борьбы на Кавказе, большевиком, отстаивавшим план создания независимого Азербайджана! Именно в это время арестованы и расстреляны 26 бакинских комиссаров, причём Микояну долго ставили в вину то, что он сумел уцелеть!
Отношения со Сталиным у Микояна сложились не сразу, но Сталин ценил умение Микояна находить выход из сложных ситуаций, потому Анастас Иванович в 1922-1924 годах – секретарь Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б) в Ростове-на-Дону, где сложилась непростое положение с казачеством: большевики подорвали свою репутацию, начав «расказачивание» – чуть не поголовное уничтожение казаков, поэтому потребовался умный, осторожный коммунист, способный наладить контакт с людьми.
Позже Микоян занимается внутренней торговлей, пищевой промышленностью – именно поэтому до сих пор известен Микояновский комбинат и его знаменитая «Докторская» колбаса, отличное мороженое. Именно Микоян убеждал правительство, что народ всё-таки нужно кормить, нужно налаживать производство продуктов, делать консервы, открывать пищевые комбинаты. Кстати, вернувшись из поездок в США, где он закупал оборудование, Микоян предлагал наладить производство кетчупа и гамбургеров – их именовали «микояновскими котлетами», но война оборвала выпуск.
Если пользоваться старой формулировкой, Микоян «колебался вместе с колебаниями линии партии». Участвовал в поисках и уничтожении «врагов народа», но прекрасно понимал, что все эти поиски – очередная кампания устранения конкурентов (для тех, кто уверен, что враги были всюду и нужно было сажать и сажать, сообщу: Микоян добился от Сталина указания НКВД «не вмешиваться в работу Внешторга», то есть не арестовывать его сотрудников – оказалось, что враги везде, а вот во внешней торговле их нет!) Возможно, будь другие наркомы посмелее и понастойчивее, и не раскрутился бы страшный маховик репрессий?!
Микоян восхвалял «железного наркома» Ежова, потом громил его как врага народа. Отличился в годы Великой Отечественной войны: боролся за обеспечение армии горючим, продовольствием, получил Золотую Звезду Героя.
После смерти Сталина горячо разоблачал «культ личности», входил в правительство Хрущёва, потом пытался осторожно защищать Хрущёва, напоминая о его заслугах, входил и в правительство Брежнева, но в 1965 г. отправлен на пенсию, как достигший 70 лет.
Оставил интересные воспоминания: «Так было. Размышления о минувшем». – М.: Вагриус. 1999.
Например, Микоян вспоминал, как непросто шли застолья у Сталина:
– Когда отношения со Сталиным у меня были еще хорошие, я иногда посылал ему несколько бутылок новых вин, главным образом грузинских или крымских. Это ему нравилось. Но с началом репрессий и усилившейся мнительностью Сталина я перестал это делать. Когда же появился Берия, то он стал присылать Сталину разные сорта вин. А пили мы их все вместе. В последние годы, когда мнительность Сталина резко возросла, он делал так: поставит новую бутылку и говорит мне или Берия: «Вы, как кавказцы, разбираетесь в винах больше других, попробуйте, стоит ли пить это вино?» Я всегда говорил, хорошее вино или плохое — нарочно пил бокал до конца. Берия тоже. Каждое новое вино проверялось таким образом. Я думал: почему он это делает? Ведь самое лучшее – ему самому попробовать вино и судить, хорошее оно или плохое. Потом мне показалось, и другие подтвердили, что таким образом он охранял себя от возможности отравления: ведь винное дело было подчинено мне, а бутылки присылал Берия, получая из Грузии. Вот на нас он и проверял…
Но, как правило, атмосфера во время этих обедов была товарищеская, особенно до войны. Рассказывали разные вещи, которые всех могли интересовать, говорили о своей работе. Я много рассказывал, как занимали Баку в 1920 г., как сидел в закаспийских тюрьмах, о кавказских делах. Особо я хвалил Ефремова, командира отряда бронепоездов, который первым прорвался в Баку. С моих слов Сталин составил очень высокое мнение о Ефремове – это помогло мне вытащить его из тюрьмы и дать командование армией.
Я рассказывал и о делах – успехах и недостатках, всегда откровенно говорил о трудностях на рынке, в снабжении населения, о жалобах. До последних лет он слушал меня внимательно и ценил такую информацию, а я этим пользовался.
Потом, особенно после войны, Сталин стал раздражительным. Я же по старой привычке рассказывал ему все, что знал, что происходит в стране, что народ волнует. Говорил, что нет мяса, нет некоторых товаров, и о других недостатках. Сталин стал нервничать, сердиться – почему нет? Раз он очень раздраженно стал меня допытывать, почему нет продуктов. Я ответил, как думал.
Но когда я докладывал решение о снижении цен на товары, я ему прямо говорил о положении с этим делом. Начиная с 1949 г., обычно я подготавливал проекты решений о снижении цен на товары. Я говорил, что нельзя снижать цены на мясо и сливочное масло, на белый хлеб, во-первых, потому, что этого у нас не хватает, и, во-вторых, отразится на закупочных ценах, что отрицательно скажется на производстве этих продуктов, а при нехватке этих товаров да при таком снижении цен будут огромные очереди, а это приведет к спекуляции: ведь рабочие не смогут днем в магазин пойти, значит, товары будут скупать спекулянты. Государство от этого только потеряет и рабочих не заинтересует. И насчет белого хлеба: население мало его потребляет, а снижение цен на белый хлеб без снижения на черный нарушит пропорцию между ними и искусственно поощрит спрос на белый хлеб. Его же у нас тоже не хватает. Но Сталин настаивал, говоря, что это нужно сделать в интересах интеллигенции.
И до этого, и в данном случае Маленков или Берия наступали мне на ногу под столом, давая понять, чтобы я перестал такие откровенные вещи говорить. Я смотрел на них удивленно. Потом, когда спорил с ними, доказывая, что я прав, они мне говорили: «А какая польза от этого? Это только раздражает Сталина. Он начинает нападать то на одного, то на другого. Ему надо говорить все то, что понравится, чтобы создать атмосферу благополучия, не портить обстановки за обедом». Я срывался еще несколько раз, но меня вновь предупреждали, и постепенно я стал говорить о делах мало и между прочим.