Владикавказский диспут о Пушкине
Мобилизованный Добровольческой армией и отправленный на Кавказ, бывший военный врач М.А.Булгаков, становится профессиональным писателем. По причине болезни Булгаков не смог эвакуироваться с белыми, и остался во Владикавказе, где к апрелю 1920 г. установилась советская власть. Летом 1920 года он работает в подотделе искусств городского ревкома, и становится значимой фигурой в культурной жизни Владикавказа. Подотделом, где работал Булгаков, заведовал беллетрист Ю.Л.Слезкин. Главные события владикавказского периода описаны Михаилом Афанасьевичем в автобиографической повести "Записки на манжетах".
Слезкин писал в своём дневнике о Булгакове: «Любили мы его слушать — рассказывал он мастерски, зло, остроумно. <...> Его манера говорить схвачена у меня довольно верно в образе писателя в "Столовой горе". <...> Булгаков хвалил роман и очевидно вполне искренно относился с симпатией ко мне как писателю и человеку. Написал даже большую статью обо мне для берлинского журнала "Сполохи", где и была она помещена»
Во владикавказском цехе поэтов особенно выделялись футуристы. Булгаков с неприязнью к ним относился, считал их разрушителями по природе, ниспровергателями классических культурных ценностей. Булгаков имел полное основание их таковыми считать. В номерах за 1918 г. московской газеты "Искусство коммуны", издаваемой левыми, встречаем следующие лозунги: «Пролетариат творец будущего, а не наследник прошлого» (№ 13); «Разрушать это и значит создавать, ибо, разрушая, мы преодолеваем свое прошлое» (№ 16); «Мы прекрасны в неуклонной измене своему прошлому» (№ 17).
В единственном номере «Газеты футуристов» (М., 1918) находим «Декрет № 1 о демократизации искусства»: «...отменяется проживание искусства в кладовых, сараях человеческого гения — дворцах, галереях, салонах, библиотеках, театрах».
В № 2 газеты "Искусство коммуны" появилось стихотворение Маяковского «Радоваться рано»:
А почему
не атакован Пушкин?
А прочие
генералы классики?
Старье охраняем искусства именем».
29 июня 1920 года в «Доме артиста», представляющим собой открытый летний театр, состоялся литературный диспут о Пушкине. Афиша гласила: «Литературный диспут на тему "Пушкин и его творчество с революционной точки зрения. Докладчик Астахов, оппоненты Булгаков, Беме и другие».
Булгаков объяснял своё участие в диспуте так: «— Я получил повестку... от вашего цеха. Своеобразный вызов, я хочу сказать <...> "Цех пролетарских поэтов приглашает вас записаться оппонентом на прения в творчестве Пушкина. Несогласие ваше цехом поэтов будет сочтено за отсутствие гражданского мужества, о чем будет объявлено на вечере... <...> Вот почему я выступил...»[1].
В «Записках на манжетах» читаем: «— Выступайте оппонентом!
— Не хочется!
— У вас нет гражданского мужества.
— Вот как? Хорошо, я выступлю».
Диспут – это отстаивание гражданской позиции. Гражданская позиция Булгакова —созидание и гуманизм.
Пушкин – это основа русской культуры. Без культуры общество рухнет. Булгаков пытается сберечь общество от разрушения. Оппоненты Булгакова утверждают новое, «пролетарское искусство», Булгаков же иронизирует над этим пролетарским искусством.
В то время были широко распространены театрализоваванные суды над деятелями прошлого, организаторы владикавказского диспута собирались устроить пролетарский суд над поэтом царской России
Докладчики-футуристы пытались выставить А.С. Пушкина типичным представителем своего класса, пустым светским франтом. Указывалось на утрату актуальности проблем, поднимаемых Пушкиным в своих произведениях для нового пролетарского читателя.
Последняя фраза доклада, произнесённая оппонентами великого писателя, звучала следующим образом: «И мы со спокойным сердцем бросаем в революционный огонь его полное собрание сочинений, уповая на то, что если там есть крупинки золота, то они не сгорят в общем костре с хламом, а останутся». Булгаков пишет в «Записках на манжетах»: «Освежив стаканом воды пересохшее горло, он предложил в заключение Пушкина выкинуть в печку».
Первая супруга Булгакова, Татьяна Николаевна Булгакова (Лаппа), вспоминает: «Диспут о Пушкине я помню. Была там. Это в открытом летнем театре происходило. Народу очень много собралось, в основном — молодежь, молодые поэты были. Что там делалось! Это ужас один. Как они были против, Боже мой! Я в зале сидела, где-то впереди, а рядом Булгаков и Беме, юрист, такой немолодой уже. Как там Пушкина ругали! Потом Булгаков пошел выступать и прямо с пеной у рта защищал его. И Беме тоже. А портрет Пушкина хотели уничтожить, но мы не дали. Но многие были и за Булгакова».
Главный герой «Записок на манжетах» после того как «докладчик Пушкина обработал на славу», три дня и три ночи готовит ответную речь. Скорее всего Булгаков действительно серьёзно подошёл к составлению своей ответной речи.
Вскоре после ответного выступления Булгакова, в газете «Коммунист» появилась статья, озаглавленная «Волк в овечьей шкуре», в статье приводятся возражения Булгакова пушкинским оппонентам: «... С большим "фонтаном" красноречия и с большим пафосом говорил второй оппонент - литератор Булгаков. Отметим... его тезисы... дословно: бунт декабристов был под знаком Пушкина и Пушкин ненавидел тиранию (смотри письма к Жуковскому: "Я презираю свое отечество, но не люблю, когда говорят об этом иностранцы"); Пушкин теоретик революции, но не практик - он не мог быть на баррикадах. Над революционным творчеством Пушкина закрыта завеса: в этом глубокая тайна его творчества. В развитии Пушкина наблюдается "феерическая кривая". Пушкин был "и ночь и лысая гора" приводит Булгаков слова поэта Полонского, и затем - творчество Пушкина божественно, лучезарно; Пушкин - полубог, евангелист, интернационалист (sic!). Он перевоплощался во всех богов Олимпа: был и Вакх и Бахус, и в заключение: на всем творчестве Пушкина лежит печать глубокой человечности, гуманности, отвращение к убийству, к насилию и лишению жизни человека - человеком (на эту минуту Булгаков забывает о Пушкинской дуэли). И в последних словах сравнивает Пушкина с тем существом, которое заповедало людям: "не убий".
Все было выдержано у литератора Булгакова в духе несколько своеобразной логики буржуазного подголоска и в тезисах и во всех ухищрениях вознести Пушкина. Все нелепое, грязное, темное было покрыто "флером тайны", мистикой. И немудрящий, не одурманенный слушатель вправе спросить: Да, это прекрасно, "коли нет обмана", но что же сделало Божество, солнечный гений - Пушкин для освобождения задушенного в тисках самовластия Народа? Где был Пушкин, когда вешали хорошо ему знакомых декабристов и ссылали остальных, пачками, в Сибирскую каторгу. Где был гуманный "подстрекатель бунта"?»
Булгаков в «Записках на манжетах» дословно приводит отзывы своих противников: «Я – «волк в овечьей шкуре». Я – «господин». Я – «буржуазный подголосок».
«Буржуазная» аудитория восторженно встретила речь Булгакова. В «Записках на манжетах» Булгаков пишет об этом сдержанно: «В глазах публики читал я безмолвное, веселое: - Дожми его! Дожми!».
В недружественном же по отношению к М.А. Булгакову газетном отчёте реакция публики описана более подробно: «Что стало с молчаливыми шляпками и гладко выбритыми лицами, когда заговорил литератор Булгаков.
Все пришли в движение. Завозились, заерзали от наслаждения.
"Наш-то, наш-то выступил! Герой!"
Благоговейно раскрыли рты, слушают.
Кажется, ушами захлопали от неистового восторга.
А бывший литератор ("бывший" - не в значении, что прежде был литератором, а теперь сменил профессию, а в смысле принадлежности к "бывшим" - людям, чье общественное положение было поколеблено революцией) разошелся.
Свой почуял своих, яблочко от яблони должно было упасть, что называется, в самую точку.
И упало.
Захлебывались от экстаза девицы.
Хихикали в кулачок "пенсистые" солидные физиономии.
- Спасибо, товарищ Булгаков! - прокричал один.
Кажется, даже рукопожатия были.
В общем, искусство вечное, искусство прежних людей полагало свой триумф».
Позднее лишь однажды Булгакову довелось столкнуться с таким же единением зрителей: когда во МХАТе шла его пьеса «Дни Турбинных».
Булгаков, защищая Пушкина, отстаивает идеалы добра и гуманизма: «Стихи Пушкина удивительно смягчают озлобленные души. Не надо злобы, писатели русские!».
В «Записках на манжетах» Булгаков рассказывает о своём намерении эмигрировать из Советской России в 1921 году: «... Бежать! Бежать! На 100 тысяч можно выехать отсюда. Вперед. К морю. Через море и море, и Францию - сушу - в Париж! <…>
Через час я продал шинель на базаре. Вечером идет пароход. Он не хотел меня пускать. Понимаете? Не хотел пускать!..
Довольно! Пусть светит Золотой Рог. Я не доберусь до него. Запас сил имеет предел. Их больше нет. Я голоден, я сломлен! В мозгу у меня нет крови. Я слаб и боязлив. Но здесь я больше не останусь». Именно с целью эмигрировать, Булгаков добрался от Владикавказа до Батума. Т. Н. Лаппа, первая жена Булгакова, подтверждает намерение из «Записок на манжетах» эмигрировать из Батума: «В Батуме мы сняли комнату где-то в центре, но денег уже почти не было. Он там тоже все пытался что-то написать, что-то куда-то пристроить, но ничего не выходило. Тогда Михаил говорит: "Я поеду за границу. Но ты не беспокойся, где бы я ни был, я тебя выпишу, вызову". Я-то понимала, что это мы уже навсегда расстаемся. Ходили на пристань, в порт он ходил, все искал кого-то, чтоб его в трюме спрятали или еще как, но тоже ничего не получалось, потому что денег не было. А еще он очень боялся, что его выдадут. Очень боялся».
Осуществиться намерению эмигрировать, Булгакову помешало отсутствие денег. Поэтому Булгаков был вынужден отправиться в Москву.
Комментарии:
[1] Булгаков М. А. Собр. соч. в 10 тт. — М.: Голос, 1995—99