Послепраздничное, похмельное
Да, ведь я в армии служил. Взводом боевых машин пехоты командовал. И было у меня в подчинении тридцать ребятишек, которые недавно только мёртвою хваткой за материнские юбки держались. Я конечно, уже грамотный человек был, погоны имел с двумя звёздочками. Прочитал книгу Альберта Швейцера «Культура и этика». Вот к этой культуре и этой этике захотелось мне приобщить моих желторотиков. Я собирал их вечером в Ленинском уголке и втолковывал им новые прописи. Особенно неясной и нелепой им казалась главная мысль Швейцера: крестьянин, скосивший только что травы на целый стог сена, не имеет морального и этического права сорвать хотя бы одну былинку на обочине дороги, не имея в том настоятельной нужды. Это было бы уже преступлением против Божьего мира. Они слушали меня, это всё же было интереснее, чем калёные истины пехотного устава. И, надо сказать, слова мои частично упали в унавоженную почву. Об одном всходе на этой ниве я и вспомнил вчера, когда выпил первую рюмку за бывших моих однополчан.
Через недельку, примерно, после начала моего проповедничества, подошёл ко мне гвардии рядовой гранатомётчик Рассказов.
— Товарищ лейтенант, — бодро отрапортовал он, — я тут стих нафуярил, можно его доложить?..
— Очень любопытно, — говорю я, радуясь тому, как скоро сформировался внутренний мир моих подчинённых.
— Стоит стаУя, — начал он докладывать,
И смотрит вниз.
Заместо @уя
Лавровый лист...
А что, я этот стих запомнил. А это ведь в стихах самое главное и есть. Не так ли, граждане поэты?
Только досадно мне после третьей рюмки стало, не криво ли я всё же сформировал духовное содержание истребителя танков рядового Рассказова?..