Продолжение. Начало - 11-22.02.2024 г.
Об этом, и ещё о многом другом, из своей жизни, вечерами рассказывали Николаю Анастасия Ивановна и Нина. Рассказали о том, как жилось им в оккупации. Как в первые её дни, здоровенный рыжий немец, поселившийся по соседству, увидев Нину, долго гонялся за ней, и ей только потому удалось убежать от него и спастись, что пробралась она через дворовые закоулки, которые отлично знала ещё со времени детских игр, на соседнюю улицу и там спряталась, а фриц никак не мог из них выбраться. Как потом этот немец прятался у них во дворе и терпеливо и долго её подкарауливал, так что пришлось ей снова, как в тот раз, когда арестовали Анастасию Ивановну, идти жить к тёте Полине, детей которой, ставших уже большими, перед оккупацией эвакуировали, и они сейчас жили на Урале, учились и работали на заводе. Но тут оказалось, что у неё, как на грех, тоже стояли на постое, два немецких солдата, которых по счастью, в это время не было дома. Идти больше было некуда, поэтому решили Нину пока оставить здесь, но принять соответствующие меры предосторожности. Её одели в старую, рваную и грязную одежду, выпачкали все открытые части тела, спутали волосы и поместили в дворовой постройке. Когда немцы вернулись, тётя Поля сразу же взяла её за руку и вывела наружу. Показывая пальцем на её чёрное лицо, сказала, что это её больная племянница, которая пришла из дальней деревни, потому, что её родители умерли, а потом ещё и сгорел дом. Затем принялась кланяться и просить разрешения не прогонять сироту. Немцы, кое-как разобравшись, о чём с ними говорят, брезгливо морщились, поводили носами и качали головами, но затем махнули рукой, показали пальцем на дверь постройки, откуда вывели Нину, потом на дверь дома, в котором жили сами, и отрицательно и широко замотали вытянутыми указательными пальцами своих солдатских лапищ, из стороны в сторону. Понятно было, что они разрешают ей остаться, но при условии, что она будет жить в своей постройке и не заходить в дом. Тётя Поля стала кланяться дальше, немцы повернулись и пошли к себе. Примечательно, что в дальнейшем они несчастную, то ли девушку, то ли девочку, жалели, и не раз совали тёте Поле, которую они называли «Мат», куски хлеба и даже консервы, выразительно тыча пальцами в сторону сарайчика, где пряталась, лишь изредка и незаметно выбираясь наружу, Нина. Когда, через несколько дней, их часть передислоцировалась, и немцы навсегда уходили из приютившего их дома, они, уже совсем собравшись, в касках и с автоматами на шеях, вдвоём подошли к тёте Поле, улыбаясь, вручили ей вещмешок с продуктами, закивали головами в сторону Нининого убежища и, только потом, громко топая своими сапогами, отправились туда, куда погнала их, выпавшая им военная судьба. Скорее всего несчастливая, потому, что совсем скоро Советская армия неподалеку от тех мест перешла в наступление, стали беспощадно громить немецкие войска, заперла их в большой «котёл», много немцев уничтожила, и только часть взяла в плен.
Рассказали они и о том, как боялись в их городе финнов, которые в то время воевали на стороне немцев и пришли вместе с ними. Обозлённые предшествующей войной Советского Союза с ними, они повсюду ходили с острыми ножами, «финками», и при случае, пускали их в ход. Особенно доставалось от них мальчишкам. В то время большая часть из них ходила и бегала по улицам в буденовках. Этот военный головной убор был чем-то похож на старинный русский шлем. Придумали и стали шить его ещё в царское время, предполагая, что он будет частью парадной военной формы русской армии и, именно в таких головных уборах, доблестные победители пройдут парадом в честь победы над кайзеровской Германией. Но жизнь распорядилась иначе, и этим победе и параду не суждено было свершиться, а новый головной убор оказался сначала на головах конников из армии Будённого, где и обрёл своё новое название, а потом пришёл и в формирующуюся Красную армию. Во все времена мальчишкам нравилось представлять себя смелыми и красивыми военными, и надевать на себя что-то, что делало этих мальчишек похожими на их героев. В то, богатое военными событиями время, когда практически в каждой семье были взрослые, так или иначе в них участвовавшие, а ещё и из-за бедности и нехватки одежды, редко можно было увидеть мальчишку, который не щеголял бы в чём-нибудь армейском. Но особенно популярны были буденовки, из-за того, что были они удобными, годились для любой погоды, не мялись и не особенно пачкались. Такие же буденовки были и в советских частях, воевавших с финнами совсем недавно. Война эта была ожесточённой, многие из тех финнов, которые воевали тогда, пришли сейчас с оккупационными войсками, и один вид ненавистного им, хотя, естественно, ни в чём и не повинного, головного убора вызывал у них злобу. Куда тогда девались их сдержанность и рассудительность, и чем оборачивалось хвалёное северное хладнокровие! Завидев несчастного мальчишку в будёновке, среди которых были и совсем маленькие, они с негодующими криками бросались за ним, а, догнав, старались руками, а чаще ногой, так толкнуть его в спину, чтобы он с размаху упал лицом вниз на землю. Срывали с него буденовку и одним взмахом своего ножа с отточенным лезвием отсекали у неё заострённую верхушку, таким образом, чтобы на этом месте образовалась большая дыра. Двумя руками, с силой натягивали её обратно на голову мальчишке, с тем, чтобы плотно закрыть тому глаза. Затем его поднимали, и давали пинка, или кололи финкой в спину. Понятно, что он начинал кричать и пытаться бежать, за ним гнались, не давая сорвать с головы, мешающую видеть дорогу, будёновку, били и кололи, пока тот не спотыкался и не падал. Его вновь ставили на ноги, и всё это продолжалось до тех пор, пока окровавленный и избитый он уже не мог подняться.
Рассказали и произошедшей в их городе большой трагедии, настолько тяжёлой, что и верить в такое не хотелось. Была в их городе психиатрическая больница. Построена она была ещё перед первой мировой войной на народные пожертвования и личные деньги царской семьи. Так уж получилось, что все годы её существования, в ней работали хорошие врачи, была она благоустроенной, с налаженным уходом, и многие известные люди отправляли туда на лечение своих родных и близких, если тем выпадало несчастье заболеть душевным недугом. Со временем она разрослась, и к 1941 году в ней лечилось почти тысяча человек. Когда фронт приблизился к городу, и начались бомбёжки, часть больных удалось отправить по домам, с тем чтобы о них позаботились их семьи. Но психиатрическая больница, это психиатрическая больница. В любой из них много тяжёлых больных, которые нигде, как в её стенах, находиться не могут. Немало и таких, у кого нет ни родных и близких, ни дома, и отправлять их было просто некуда. Оставшихся больных должны были эвакуировать, но вражеская авиация разбомбила предназначенную для этого автоколонну, другого транспорта не оказалось, и увезти больных от опасности не удалось. Все сотрудники больницы, и врачи, и медицинские сёстры, и нянечки остались с ними, и, как получалось в таких условиях, им помогали. Тогда было уже известно о том, как жестоко фашисты расправлялись с несчастными психически больными, и когда появилась уже непосредственная угроза оккупации, для того, чтобы спасти, хотя бы часть из них, врачи и персонал стали уговаривать тех из них, которые могли самостоятельно передвигаться, уйти из больницы и пытаться добраться до рабочей окраины или окрестных деревень, где их могли бы приютить. Некоторых просто выводили за ограду, показывали им дорогу и, подталкивая в спину, направляли по ней, плохо понимающих чего от них хотят, людей, только бы они ушли, хотя бы куда-нибудь, из становившегося для них опасным места. Те, кому повезло, добрели, каким то образом, до добрых людей, и остались в живых. Но таких было немного, а в большинстве своём несчастные, проплутав в окрестностях по нескольку часов, стали возвращаться в больницу, потому, что идти им больше оказалось некуда.
Немцы появились в больнице через несколько дней, после того, как заняли город. Сопровождал их местный пьяница с повязкой полицейского на рукаве, красно-синей физиономией, в нечищеных ботинках и заляпанных высохшей грязью брюках.. Он сам не один раз лечился в этой больнице, потому что пил запоями и допивался до такого состояния, что если бы не помощь врачей, его давно бы уже не было на белом свете, и, конечно, знал здесь все ходы и выходы. Немцы оцепили корпуса, в которых находились больные и стали подгонять к ним большие грузовые автомашины с чёрными фургонами. Между машинами метался пьяница-полицейский, показывая, как подъехать ближе. Но это получалось не везде, самый большой, главный, корпус, был окружён большими деревьями, и к его входу вела аллея, втиснуться в которую грузовикам с фургонами не удавалось. Тогда немцы выстроились вдоль аллеи в два ряда и стали выгонять из здания, находящихся там людей, повелительно кричали на них, били ногами и стволами автоматов. Первым из больших, настежь открытых двухстворчатых дверей показался главный врач, который всё это время находился вместе с больными. Уже немолодой, дородный, в крахмальной рубашке, тёмных галстуке и жилете, под одетым нараспашку белым халатом, с красивыми усами и пышной шевелюрой держался он солидно и достойно, как будто бы направлялся на свой обычный врачебный обход. Выйдя из двери, он холодно и даже саркастически-презрительно, осмотрел шеренги немцев и с поднятой головой, выпятив вперёд грудь, решительно и смело заковылял между ними, опираясь на массивную, дорогую трость, с ручкой из слоновой кости и серебряной инкрустацией, к чёрным фургонам, которые, как он, конечно, прекрасно понимал, были не чем иным, как передвижными газовыми камерами, или как их ещё называли в просторечье, «душегубками». Заковылял потому, что ходил он на протезах, так как ещё ребёнком, по неосторожности попал под трамвай, и лишился обеих ступней. Добравшись до фургона и ухватившись за проём, ведущей туда дверцы, он, так же решительно, отшвырнул свою великолепную трость, верно служившую ему долгие годы, зная, что больше она ему никогда уже не понадобится, и, помогая, себе освободившейся рукой, без посторонней помощи, приподнялся и скрылся в тёмной его глубине. Вслед за ним по аллее тянулись больные, вначале по отделениям, то из мужских, то из женских. Потом где-то в коридоре они смешались, и теперь и женщины и мужчины шли вперемешку, а затем среди них стали появляться девочки и мальчики из детского отделения, которых взрослые больные вели за руки. Одеты они были кто во что, мужчины в серых, коричневых и синих халатах, дети в пижамках, женщины в ситцевых и байковых, в горошек, цветочек и клеточку халатиках и платьях. Но много было и полураздетых, в нижнем белье, сорочках, а то и только в трусах, босых, которых подняли с постели, и выгнали наружу, не дав им возможности и времени одеться. Не все больные могли идти сами, и их вели под руки врачи, среди которых были одни женщины, медсёстры и нянечки. Молодые и лучше чувствующие себя больные, вместе со стариками-санитарами, которых из-за их возраста не забрали на фронт, на носилках и одеялах несли тех, кто вообще не мог ходить. Не было ни шума, ни причитаний, ни паники, ни криков. Никто не плакал, не умолял, не просил о пощаде. Даже больные из «буйных» палат, в обычное время доставлявшие много хлопот персоналу, сейчас шли спокойно, и всё их «буйство» ограничивалось бессвязным бормотанием и раскачиванием из стороны в сторону головой и туловищем, что во врачебной терминологии называлось яктацией. Немцы подгоняли машину за машиной, набивая их до отказа. Затем плотно закрывали дверки, машины отъезжали в сторону, выстраивались в колонну, и, не глуша двигателей, оставались ждать, пока заполнятся другие. Пьяница-полицейский, всё это время, стоял вместе с немцами у фургонов и рьяно помогал им заталкивать туда несчастных людей. Растерялся он только один раз, когда к фургону подошла врач, которая его всегда лечила, посмотрела на него внимательным врачебным взглядом и сказала - А, это вы, и назвала его по фамилии. Машинально он ответил - Да, это я Прасковья Васильевна, но тут же, будто чего то испугавшись, отступил в сторону и спрятался за машину.
Когда все фургоны были набиты под завязку и собрались в колонну, машины, со своим, уже мёртвым грузом, тронулись в путь. Впереди, на бортовой машине, вместе с солдатами ехал бывший пациент этой больницы с белой повязкой. Он показывал дорогу. Ехать было недалеко, больница была расположена на окраине и стояла на одной стороне прекрасной лощины, заросшей лиственным лесом.
На другую сторону её, тоже покрытую лесом, вела, не менее красивая дорога, которая вела к чудесному озеру, на берегах которого раскинулись деревушки, с такими благозвучными названиями, как Грушёвая и Молочная. Берега озера были покрыты сочной травой, с незапамятных времён там пасли в тёплое время года скот, который на ночь собирали на огороженных площадках. По мере того, как там накапливался навоз, стоянки переносили, навоз перегнивал и на этой тучной, чёрной земле начинали сами по себе произрастать шампиньоны, величиной, иногда, чуть ли не с детскую голову. В озере водилась рыба редких и ценных пород. Всё это место было прикрыто склонами лощины, там всегда было тихо и безветренно, и, наверное, не так много таких благодатных мест есть на нашей грешной земле. Немного не доезжая до озера, рядом с ведущей туда дорогой, была обширная, и тоже сказочно живописная поляна. Открытая небу, тихая, весной изумрудно зелёная, и вся усеянная прекрасными полевыми цветами, летом - тёмно зелёная, солнечно-жёлтая осенью и заснеженная зимой, окружённая высокими, густыми дубами с невысоким подлеском, она производила впечатление чистоты, шири и ещё какой-то неуловимой и, почему-то немного печальной, торжественности. Расположена поляна была немного в стороне, с большой дороги её видно не было, и вела туда через лес, сильно поросшая кустарником, заброшенная дорога. Ходили и ездили по ней мало, потому, что место это не то чтобы пользовалось дурной славой, но связаны с ним были невесёлые события, и местные жители, его поэтому, как бы оберегали. Росла там высокая трава, но скот из окрестных деревень туда не гоняли. Зимой обитало вокруг много зайцев, но стрелять их тут охотники тоже избегали. Не собирали здесь цветов, не косили сена. И вот по этой дороге, сильно поросшей кустарником, теперь примятым гусеницами недавно прошедшего здесь трактора, привёл вереницу чёрных фургонов полицейский в грязных ботинках прямо к поляне. Только была она сейчас и не тихой, и не живописной, и даже не казалась такой широкой. Работал на ней немецкий трактор. Рыл он большой ров, тянувшийся через всю поляну и уже глубокий вначале. На краю рва стояла и смотрела на работу трактора группа, неизвестно где и как, за такое короткое время, набранных немцами полицейских. Грёб он в сторону землю изо рва и тащил с ней человеческие кости. Много костей, и от больших скелетов, и не очень. Рассказывали, что в революцию и гражданскую войну расстреливали здесь сначала красные местных буржуев и бывших царских офицеров, после этого белые красных, а потом уже красные белых и всех убитых, здесь же и закапывали. Наверное, приглянулось это место тем, что и от города оно недалеко, и как бы уединённое, и хоронить здесь было не трудно. Знали, конечно, обо всём этом и те, кто направил сюда всю эту зловещую команду.
Подъехавшие немцы дали полицейским пару ящиков водки, несколько буханок хлеба и другой еды. Те, и так уже изрядно пьяные, разложив и расставив всё полученное на деревянных ящиках, сначала выпили и закусили, и только потом стали разгружать прибывшие фургоны. Брали мёртвых за руки и ноги и, качнув, старались бросить дальше, на середину рва. Время от времени они останавливались передохнуть и подкрепиться у ящиков, откуда, впрочем, немцы их вскорости отгоняли криками и повелительными жестами, требуя продолжать работу.
За несколько рейсов немцы умертвили и вывезли около девятисот человек. Полицейские всех их бросали в ров, туда же, вперемешку с телами новых мучеников, ногами и руками швыряли попадавшиеся им на глаза кости прежних, а в промежутках между работой, пили, ели и веселились как на пикнике. В живых немцы оставили только работников кухни и хозяйственных служб, и то, лишь потому, что думали открыть в освободившейся психиатрической больнице свой госпиталь и, с чисто немецкой практичностью, рассчитали, что так, с готовой рабочей силой, им будет проще всё это сделать. По мере того, как глубокая часть рва заполнялась, трактор продолжал свою работу, и выгребал на поверхность всё новые и новые кости из прежних захоронений. Когда стало темнеть, немцы осветили поляну фарами своих машин, и работа продолжалась в их свете. Потом трактор засыпал ров, полицейские собрали все оставшиеся на поверхности косточки, отрыли сапёрными лопатами неглубокую яму, и в ней их закопали. Трактор ещё несколько раз прошёлся по поляне, тщательно, как будто бы для того, чтобы скрыть следы, разравнивая, и укатывая своими гусеницами разрытую землю. К тому времени, когда всё было завершено, полицейские перепились окончательно, кого-то из них рвало, трое-четверо бродили, полуобнявшись и покачиваясь, по поляне и горланили песни, другие сидели на освободившихся ящиках, и либо спали, опустив головы и опираясь локтями о колени, либо бессмысленно таращились перед собой. Один из них навзрыд плакал пьяными слезами, причитал и звал мать. Ещё один, держался руками за задранную кверху голову, медленно раскачивался из стороны в сторону, и, уставившись в небо, с низко нависшими, чёрными, с багряным отливом по краям тучами, широко раскрытыми, немигающими глазами, жутко, по-звериному, на одной высокой ноте, выл. Казался он при этом куда более сумасшедшим, чем те несчастные больные люди, ещё тёплые тела которых, он, совсем недавно ещё, с раскачки, швырял в ров.
Немцы пытались навести среди своих подручных, хоть какой то порядок и даже стреляли для этого из автоматов в воздух. Но только самые трезвые, или может быть наиболее крепкие, волоча ноги и спотыкаясь, поплелись к машинам. Тут ещё ветер сдвинул тучи, из-за них показалась, тоже низко нависшая над землёй, необычайно большая и ярко-красная, даже скорее, кроваво-красная луна, сразу же залившая поляну своим, неестественно багровым, светом. То ли из-за этого, то ли по какой-то другой причине, неожиданно всполошились вороны, стая которых устроилась было на ночь на возвышающихся неподалеку от опушки больших деревьях. Они стали громко кричать и беспорядочно летать над поляной взад и вперёд, почему-то, будто чувствуя что-то, внезапно поднимаясь вверх над засыпанным рвом с аккуратно разровненной над ним землёй. Может быть, немцам из-за этого стало не по себе, потому, что они быстро собрались, и, оставив на произвол судьбы, не внявших увещеваниям, пьяных полицейских, которым теперь самим, ночью, нужно было из этого несчастливого места выбираться, развернулись, и, пропустив вперёд трактор, осторожно покатили прочь. В это время дело шло к осени, стояла засушливая погода, растительность начинала желтеть, но на следующий же день после случившихся печальных событий, будто бы по воле высших сил, пошёл дождь, который с перерывами продолжался почти две недели. Когда он, в конце концов, закончился, голая земля над зарытым рвом заросла свежей травой, позеленело и всё вокруг. Стая ворон перебралась в другой район леса, вокруг стояла тишина, только изредка прерываемая кукованьем кукушки, которая отсчитывала чьи-то то ли уже оборвавшиеся, то ли ещё не прожитые годы. Казалось, что это сама природа, устыдившись деяний человека, постаралась как-то прикрыть следы, выплеснувшегося здесь зла. Или это высшие силы, которые по какой-то, одним им понятной причине, не остановили того, что произошло, теперь вмешались в земную жизнь и сделали так, чтобы место упокоения новопредставившихся снова стало, таким же тихим и умиротворённым, каким оно было, когда в этой земле покоились только останки людей, загубленных ранее.
Продолжение следует.