Чёрные стволы ёлок с обломанными ветками беспорядочно торчали по всему склону и их верхушки скрывали небо плотной решёткой. Земля у вздыбленных корней, покрытая мягким мхом, в котором нога утопала по щиколотку, была такой же чёрной и пахла болотом. Неподвижно висевший между еловых рогов воздух ощущался как застоявшаяся вода.
Резкий голос вороны ножом разрезал сумрак, эхо разнесло его по окрестностям и столкнуло с новым криком, вернув хозяйке — лес отвечал, как умел.
Лес всегда настороже. Он не просто скопление деревьев, лес это нечто большее. Всё, что есть в нём, связано между собой: корни деревьев тянутся во все стороны и хватаются друг за друга как протянутые руки в братском рукопожатии, а ветки сплетаются в вышине; грибницы соединяются с корнями ёлок, а тонкие ниточки корешков черничных кустов, заячьей капусты и грушанки ползут сквозь мягкий грунт перегнивших иголок и листьев, мёртвых насекомых, птичьего помёта, развалившихся от времени стволов упавших деревьев и осыпавшейся коры, они ползут во все стороны и нет им конца и начала.
Белая девичья ножка едва коснулась шершавой поверхности камня, мелькнула, оставив узкий отпечаток в белой подушке «кукушкиного льна». В середине отпечатка проступила вода.
А девушка уже бежала дальше.
Кончик тёмной косы, бившийся между лопаток, закрутился волнами и хватался за тонкие веточки папоротников, проросших на могучих стволах рухнувших елей, когда девушка подныривала под них. Подол синей юбки, потяжелевший и потемневший от влаги, цеплял иголки и черничные листики. Некрашеная рубаха, с тонким узором по воротнику и рукавам, покрылась тёмными пятнышками брызг. Узор был самый простой: зигзаг из трёх линий. На шее болтался чёрный шнурок, уходивший под рубаху, через плечо была перекинута холщовая сумка.
Девушка остановилась, замерев возле толстой, в обхват рук, ёлки. Нижние ветки, как и у большинства деревьев вокруг, сгнили и обломались, пепельно-серая кора покрылась лишайником. Выше торчали мохнатые лапы, покрытые старыми иголками.
Даже человек, не обладающий даром, догадался бы, что эта часть леса отравлена. Зло распространялось вокруг по воздуху и под землёй, расползаясь вместе с травой, мхом и корнями, и эта рана с каждым годом понемногу ширилась.
Когда-то люди надеялись, что лес удержит зло. Но всё вышло немного иначе и посаженные вокруг молодые дубки не прижились, вместо них поднялся ельник, быстро закрывший тенью ростки.
Ели — одни из самых могучих деревьев, они способны связывать два мира: человеческий и тот, в который человеку лучше не соваться. Говорят, что в еловом лесу все границы становятся тоньше. Эти деревья не злы сами по себе, но и дружелюбными их не назвать. Неспроста же люди интуитивно понижают голос, входя в еловый лес.
Большая, серая птица с тяжёлыми крыльями взлетела с ветки, не шелохнув её, и начала медленно удаляться прочь. Девушка следила за ней взглядом, пока та не пропала, растворившись в воздухе.
Дух старой ёлки, которого она потревожила, остановившись рядом. Стало быть, она уже близко.
Чем ближе Алёна подбиралась, тем тоньше становилась прослойка между мирами и то, что обычно скрыто от глаз, показывалось. Но духов ельника девушка не боялась, она вела себя осмотрительно и с почтением, не взяв оберёгов и амулетов, способных оскорбить духов, хотя очень рисковала. В обычное время талисманы что побрякушки, нет в них надобности в деревне или в городе, где пахнет огнём и железом, и выделанной кожей. Не то, что в таких местах… И всё-таки она шла налегке, не взяв даже булавки, оставив дома даже простые украшения, кроме одного, но то дело особое.
Она шла босиком, чтобы чувствовать лучше, чтобы предугадать опасность загодя.
Она не боялась потому, что ели, хоть и грозные воины, просто так не нападают. С ёлками даже умелый ведун не всегда может договориться: не любят они людей и нет им дела до их бед. Но не обижай их, веди себя почтительно и не тронут.
Впрочем, здешние деревья впитали в себя яд земли и изменились.
Она поклонилась и снова сорвалась в лёгкий бег. А между тем серых птиц вокруг становилось всё больше и Алёна начала беспокоиться. Духи деревьев редко нападают без причины, только если повредить дерево, да и то не все. Но, возможно, тьма повлияла на них сильнее, чем она думала. Мелькнула страшная мысль: «Что, если он договорился с ними?» Если он помог этому лесу подняться, то, верно, способен и беседовать с ним на равных. Может быть, деревья шпионят для него. Может быть, не стоило заходить сюда без амулетов.
Но по оберёгам её легче учуяли бы другие существа, которые могли обитать здесь. Чтобы отбить человеческий запах, Алёна неделю жила в шалаше у реки, мылась проточной водой, не подходила к огню, не ела приготовленной пищи, выстирала в еловом настое всю одежду. Это могло отбить запах живого, но, всё же, плохо маскировало её.
Птицы смотрели на неё сверху чёрными глазами, их силуэты слегка расплывались в воздухе, однако видела их Алёна достаточно ясно. Она заприметила впереди хребет выступающего из земли камня и ускорила шаг. Вскочив на прохладную спину валуна, Алёна замерла, переводя взгляд с одной птицы на другую. Ближайшая к ней переступила лапами на ветке и развела в стороны крылья.
Алёна сунула руку в сумку, нашарила там склянку, достала, медленно выкрутила крышку и сделала осторожный глоток. Горький настой обжог горло, девушка глубоко вздохнула, опустила голову и завыла. Это не был волчий или собачий вой: низкое гудение распространялось вокруг как жидкая патока, звук шёл волнами, то поднимаясь то опускаясь ниже, вырисовывая сложный и неспешный мотив колыбельной. Она пела и медленно поворачивалась, а серые птицы на ветках смотрели на неё не мигая. Потом их чёрные глаза начали гаснуть, а сами они бледнеть, пока не исчезли вовсе.
Лес вокруг погрузился в сон. Алёна ещё выждала немного, потом закупорила флакон, спрятала назад в сумку, соскочила с камня и побежала дальше.
Постепенно едва различимая тропа начала подниматься вверх, всё чаще стали попадаться кусты калины. Дорога привела её к холму, камнями. Мощные валуны держали подножие кургана, земля покрыла камни, но они проступали из под седмичника, усеивавшего склоны сплошным ковром. Весь громадный холм был сложен из валунов, между которых умудрились пустить корни ёлки, теперь стоявшие чёрными, с обломанными ветками.
Алёна остановилась и осторожно прикоснулась к одному из камней. Горбатую спину валуна покрывал пушистый мох, в котором застряли иголки и чешуйки шишек. На прикосновение он отозвался теплом. Алёна подняла голову и посмотрела на вершину, туда, где слабо пробивались сквозь смыкающиеся над курганом ветки солнечные лучи. Создавалось впечатление, что окрестные ели нарочно тянут к холму ветки, пытаясь скрыть его от неба, от солнца, упрятать в темноте, и у них это почти вышло — только самая вершина ещё оставалась открыта свету.
И здесь, под тысячами пудов камней и земли, спал беспокойным сном пленник кургана.
Чародей.
Оттолкнувшись ладонью от камня, девушка прыгнула вверх и стала взбираться, хватаясь за выступающие из под грунта корявые корни. Она поднималась всё выше и в глазах у неё становилось всё темнее. Заметив неладное, девушка остановилась, испуганно и глубоко вздохнув, и быстро начертила в воздухе перед собой солнечный круг. Темнота не рассеялась и тогда Алёна присела на корточки и торопливо вытянула из воротника подвеску — маленький камень в форме треугольника с закруглёнными углами, с отверстием посередине. «Куриный бог», как называли его в народе. Крестьяне, зная (или догадываясь) о его свойствах, вешали такие камни в курятниках, чтобы кикиморы не давили кур, но камешек умел не только пугать домовых духов.
Темнота отступила. Солнце, конечно, не засияло, но кромешный мрак разошёлся, а где-то внизу заворочалось, тяжко и неповоротливо, да так, что Алёне даже послышался скрежет двенадцати железных цепей. На несколько секунд у неё перехватило дыхание от ужаса, но холм успокоился и она снова принялась взбираться вверх, торопясь, как только могла. «Куриный бог» поможет от мороков, но с тем, что таится там, внизу, он не справится, против него это что галькой речной кидаться в скалу.
Тот, кто лежал в недрах кургана, теперь не спал. Его сон стал чутким, а, значит, скоро он проснётся. Если он вздыхает и ворочается, значит, всё уже совсем плохо.
Девушка добралась до вершины холма и огляделась: отсюда были видны только верхушки ёлок. Солнце проникало сквозь слабую проталинку в сплетении еловых лап, освещая крошечный пятачок. Вершину кургана венчали четыре столба с высеченными по всем четырём сторонам ликами, сплошь покрытые солярными знаками.
Появившиеся на свет из под руки мастера так давно, что почти утратили след прикосновения человека, они по прежнему стояли на страже. Много лет их омывали дожди и укрывали снега, и лица идолов стёрлись, золото потускнело, а серебро — почернело. Алёна робко глядела на них, замерев на краю площадки, словно она умерла и предстала перед сонмом своих предков, которые вот сейчас спросят с неё ответ: как она жила и не опозорила ли рода?
Даже здесь, на вершине, их основания успела подмыть вода, которой, казалось бы, негде скапливаться. Здешний край всегда был дождливым, так говорили, но что значит «всегда»? Это значит лишь то, что на памяти ныне живущих дожди стали обычным делом. Дедушка ведун рассказывал, что в его юности край был солнечным, земля плодородной, деревня у леса — большой и богатой. Но вода подточила дома, дожди загубили урожаи, а из леса и вовсе начала лезть всякая нечисть, которой отродясь не видывали. И люди сдались.
Никаких сомнений, что спящий в кургане призывал дожди, стало быть, сил заточённого в земле хватало на то, чтобы колдовать даже так, находясь в глубоком сне, в мёртвом сне! Ведь его умертвили и похоронили. Только надолго ли способна удержать смерть того, кто бессмертен?..
Он поднял вокруг себя ельник, загубив дубовую рощу, с которой никогда не совладал бы сам, он призывал дожди, чтобы подтачивать и размывать курган, и копил, копил силы, черпая их из тёмных вод, собиравшихся в мягкой земле, пропитывавших стволы деревьев, наполнивших мхи и травы! Он отравил лес и населил его злом. Его могила стала темницей, чтобы затем превратиться в убежище.
Беспомощно озираясь, Алёна заметила серых птиц, рассевшихся вокруг, в тени, не решавшихся пересечь полосу светового круга.
- Прочь! - закричала Алёна, вскинув руки.
Рукава рубашки взметнулись, солнце вспыхнуло алыми бликами на идолах. Идолы, почуяв волю, собрались с силами и ударили, и ветки ёлок подались в стороны, затрещали, ломаясь под напором нешуточной ярости, птицы тяжело снялись со своих насестов и отлетели в сторону.
Через секунду ветер унялся, на склоны холма осыпались сухие иглы. Девушка стояла, тяжело дыша от ужаса, напуганная силой идолов куда больше, чем слугами погребённого в холме существа.
Матушка предупреждала о стражах, да только никакое предупреждение не подготовит к такому!
Вершина кургана немного расчистилась, но этого было явно недостаточно. Алёна опустилась на колени и прижалась ухом к земле. Несколько минут она лежала, прислушиваясь, потом поднялась. Создание в недрах кургана всё-таки спало, хотя сон его стал неглубоким и сны начали просачиваться наружу, но время ещё оставалось.
Странно было видеть то, во что никто уже и не верил, что считали сказкой, которую не всякий и помнил. И страшно.
Девушка отряхнула подол и поглядела на обожжённые пальцы. Идолы, установленные на вершине кургана, до сих пор, даже спустя сотни лет, несли в себе сокрушительную мощь — а как иначе, если призваны они были удержать в земле такую страшную силу?
Солнце и огонь держали тьму в узде, но и в воде есть своя сила. «Быть может, даже большая», - подумала Алёна, оглядевшись кругом. Но управлять ей сложнее, а уж чтобы добиться того, чего достиг похороненный в кургане, требуется страшное терпение. Такое, которое горы перетрёт в пыль.
Вода ближе женской ипостаси — так считает народ. Может, всё дело в том, что женщины терпеливее. На воде тайком гадают женщины, девушки пускают по рекам венки весной. Вода добра, но и упряма, она точит камень. Она способна обернуться ужасающими разрушениями.
Матушка Солодка учила, что, на самом деле у стихий нет мужского или женского начала и тот, кто ворожит, обращается к силе, с которой способен совладать.
Ведуны, почитавшие в древности бога грозы, молились на вершинах холмов солнцу, жгли костры и приносили свои жертвы огню. Но были и те, кто строили храмы в болоте, и призывали повелителя живодающей воды, и отдавали ему в невесты девушек, топя в воде.
Всё это было прежде, чем выросли самые старые деревья в лесу. Теперь уже не рождались среди людей могучие волхвы, завязывавшие ветры узлами, не появлялись перед людьми волшебницы-оборотни, дикие виллы ушли в чащи, русалки подземными реками добирались до топей в далёких лесах, куда вели только звериные тропы, и огромные птицы не слетали к людям с вершин гор.
А похороненный в кургане всё ждал своего часа.
Последний из волхвов, присматривавших за курганом, умер и унёс с собой свои тайны, осталась лишь его постаревшая внучка — травница, не умевшая даже отгонять облака. Да Алёна.
Она ещё помнила старика-ведуна, маленького, едва с неё ростом, с редкими, седыми волосами, с лицом, похожим на растрескавшийся камень. С трудом верилось, что когда-то он был могущественен. Но даже он не сравнился бы с пленником холма.
Он рассказывал эту сказку так часто, что Алёна выучила её наизусть.
Чародея похоронили в поле под старым дубом, возле которого он пал, сражённый героем, и насадили вокруг дубовый лес, а теперь здесь росли ели и солнце не могло пробиться сквозь их сень.
История стала сказкой, в которую не просто не верили — её уже не помнили.
Только старческий, тихий голос ведуна звучал в ушах девушки каждый раз, как она входила в лес:
Давным-давно жил на свете сильный царь и была у него дочь, прекрасная, как утренняя заря. Посватался к ней царевич и хотели играть они свадьбу, но налетел чародей и унёс прекрасную царевну. Царевич погнался и настиг их в поле. Долго они бились и вот чародей повержен, и говорит девушке, что, если предаст она жениха и пойдёт к нему в жёны, то станет царицей, а у своего жениха будет рабыней и поломойкой. Девушка поддалась на уговоры и бросила чародею нож, и тогда он ранил царевича, а затем привязал к дубу, взял лук царевича и выстрелил.
Однако первая стрела ушла в землю и чародей натянул лук снова.
Но вторая стрела улетела в сторону.
В третий раз поднял лук чародей и стрела взлетела высоко в небо, а затем упала назад и пробила чародею голову. Царевич же наказал невесту за предательство смертью.
Так звучала сказка, но на этом она не закончилась: чародей был силён, никто не сравнился бы с ним и волхвы взяли его тело и закопали в корнях дуба, а сверху насыпали курган и рассадили дубы, и сами остались следить за курганом, чтобы он не разрушился, чтобы лежащий в нём мертвец никогда не поднялся.
Потому что злоба чародей была так сильна, что не дала ему умереть и воля его была так могущественна, что источила дубовые корни и призвала дожди. Люди покинули некогда плодородные земли, где теперь всё сгнивало от дождей. Никого не осталось на много вёрст кругом.
Алёна окинула взглядом холм. Погребённое в нём чудовище обращалось к другим источникам силы, нежели знали волхвы. У всякой силы есть две стороны, так что и солнечная, живительная энергия способна обратиться испепеляющим вихрем, и прозрачные воды реки могут загнить и стать в болото.
Собрав под сердцем всю силу, всю волю своего маленького тела, Алёна развела руки, обращаясь к идолам, обновляя их память, наделяя своей волей. Пальцы и ладони обожгло огнём, а над вершиной холма вспыхнул ослепительно-белый свет.
Судорожно вздохнув, Алёна дотронулась до апотропея, спрятала талисман под рубашку и побежала вниз. Обратная дорога будет опаснее, но духи с холма за ней не последуют, им ещё долго придётся отлёживаться, ослеплённым и опалённым солнцем, а от тех, что снова могут повстречаться в лесу, она уж как-нибудь оборонится. Если повезёт.
- Возвращайся…
Алёна замерла как поражённая громом. Голос прошелестел в ветре, скользившем по ободранным веткам елей, он пробрал её до самой макушки. «Сохрани меня, дедушка», - шепнула Алёна, на секунду сложив руки в молитвенном жесте, и побежала прочь так быстро, как могла.
Уже совсем стемнело, когда Алёна спустилась в чашу низины, заросшую дикой клубникой, на краю проклятого ельника. Лес возвышался над ней как частокол, высотой в небо, обрамляя с трёх сторон, но подальше виднелась одичавшая дорога, которая вела к покинутой деревеньке.
Разворошив угли в печи, Алёна зажгла светец, дрожащий огонёк которого осветил убогую землянку с низким потолком и дощатым полом. За стеной, отделённая от комнатки плетёнкой, блеяла козочка Маруся, а в углу у печи квохтали две наседки и петух. У стены стояла лежанка, накрытая тёплыми шкурами, с потолка свисали корзины и крынки, подвешенные так от мышей.
Руки покрылись волдырями и болели, соприкоснувшись с волшебным огнём.
Алёна растопила печь, потом заглянула к Марусе и долго стояла у двери снаружи, привалившись к неструганным брёвнам домика и глядя на громаду леса. Наконец, решившись, пошла проведать матушку Солодку.
Накануне вечером она пообещала ей, что пойдёт на курган, и теперь должна была рассказать о том, что видела, прежде чем они попрощаются.
Длинный дом-полуземлянка, обнесённый плетёной оградой, колодец посередине и маленькая банька в стороне — вот весь её мир, который она знала все свои пятнадцать лет. Мир, из которого постепенно уходили люди.
Матушка рассказывала ей о больших, торговых городах, о ладьях, пересекавших моря, купцах и торгах, на которых народу столько, что не сосчитать. Порой Алёна пыталась представить их себе, но не могла. За всю свою жизнь она видела людей едва ли больше десятка. Редко кто оказывался в этих глухих местах. Когда она была ребёнком, в деревне оставалось не больше пяти человек, и почти все — старики, которые умерли к тому времени, как ей миновало четырнадцать.
Но в то время она не чувствовала себя одинокой: дедушка-ведун, уже не ходивший в лес и почти не встававший с лежанки, любил рассказывать ей сказки, а бабушка, которую и старик, и сама Алёна, называли матушкой, учила её всему, что знала сама, а знала она так много, что каждый день показывала что-то новое.
Алёна не тосковала и не мечтала уйти, ведь тогда ей пришлось бы оставить близких, не смевших покинуть своего удела.
Теперь всё стало иначе.
Зайдя в баню, Алёна поставила светец на лавку и сама села лицом к полке, на которой лежала Солодка, омытая и одетая в новую рубаху, нарочно сбережённую для такого дня.
Она уже начала коченеть.
Сколько всего хотелось рассказать, но Алёна молча жевала губы, глядя на белое лицо старушки. Потом она, всё-таки, произнесла:
- Он просыпается.
Ей стало вдруг дико страшно: эти слова, которые слетели с её губ, никто не слышал, кроме неё, и вокруг, на сотни вёрст, она — единственный человек, в центре старого леса, среди трав и деревьев. Для кого она говорит здесь, в тёмной бане, на дней чаши, под тенью чёрного леса?
- Я не знаю, что делать, - прошептала Алёна.
Но матушка была уже сутки как мертва и не могла ей ответить, как прежде. Некого было больше спрашивать, некому рассказать о страхах. Никого вокруг.
Бежать — вот что ей следовало делать. Завтра же утром, взять в котомку, что сможет унести, и бежать прочь, искать города, людей, уйти отсюда и не возвращаться.
Алёна тяжело поднялась и вышла во двор. Прихватив из сарая лопату, она обошла дом и направилась к старой яблоне, росшей в десяти шагах от ограды. Поставив светец на пенёк, Алёна принялась копать.
Если бы не обещание, которое вырвала у неё уходившая на тот свет матушка Солодка, она сделала бы это днём. Но она обещала проверить курган и оставила матушку. Теперь она рыла яму, слушая крики ночного леса и думая: «Достаточно глубоко или ещё нет?»
На рассвете Алёна насыпала над могилой холмик, вернулась в дом и упала на лежанку как была, вся в земле. Плечи гудели, а ладони горели огнём, но сон спас её.
Она проснулась, когда солнце уже поднялось и пыталось пробиться сквозь серую пелену, охватившую небо. Голодная Маруся протяжно звала из своего загона, а курочки беспокойно шуршали на насестах.
Алёна поднялась и на негнущихся ногах отправилась кормить и доить козу, потом насыпала курам зерна и растопила заново печку. Со вчерашнего утра у неё в животе не было ни кусочка еды, но голод давно притупился, только осталось чувство слабости.
Она нагрела воды и вымылась в холодной бане, потом сварила кашу и поела.
Выйдя во двор, Алёна остановилась, не в силах отвести взгляда от чёрных пик, возвышавшихся над кромкой чаши.
Что это значило — «возвращайся»? Было ли ей велено возвращаться домой или мертвец из кургана просил её вернуться на могилу снова?
Вечером Алёна сидела на пороге дома, штопала рубашку и повременам поднимала голову, чтобы взглянуть на лес, за одну ночь ставший ей ненавистным.
- Нет никого, кто отнёс бы меня под яблоню, - произнесла она и поразилась тому, как хрипло прозвучал её собственный голос.
Утром она отправилась в заброшенную деревню: там, в садах, оставались яблони, за которыми девушка ухаживала, а осенью собирала урожай. Раньше вместе с матушкой они замачивали яблоки в бочках на зиму, теперь ей предстояло это делать одной.
В пустом посёлке Алёна старалась не бывать без нужды, он наводил жути сильнее, чем лес. Летом на единственной улице, протянувшейся между брошенных дворов, иногда появлялись вихрушки — они крутились и плясали, заворачиваясь в облака пыли, и Алёна старалась обходить их стороной. Такие духи могли наслать болезнь, от которой, как говорила матушка Солодка, без должного противоборства целые деревни умирали. Алёна не боялась их, она знала нужные травы, могла вылечить себя сама, только вот болеть всё равно неприятно, да и на выздоровление нужно время.
Иногда она приносила в опустевшие дома пресные лепёшки и козье молоко, хотя и понимала, что без хозяев они всё равно обречены, а с ними погибнут и домовые. Эти маленькие духи не боялись её, легко показывались на глаза, хотя и не разговаривали. Сначала Алёна радовалась: это было похоже на ту радость, которую испытываешь, когда дикая синица осмеливается взять с твоей ладони семечки, но потом поняла, что, видать, не боятся её, потому что держат за свою. Человек, оставшись один, дичает и всё дальше уходит от мира человеческого, погружаясь в мир невидимый. Особенно опасность грозит детям и неженатой молодёжи, да ещё старикам: человек, не успевший связать себя крепкими узами с людьми, лёгкая добыча, также, как тот, кто уже приблизился на своём жизненном пути к невидимому миру.
Дни шли друг за другом, сливаясь в один. Алёна ловила рыбу в лесном озере, чинила одежду, плела корзины… дела не заканчивались, если даже ничего срочно не требовалось, девушка придумывала их себе, лишь бы не останавливаться, не сидеть.
Матушка Солодка была в первую очередь травницей и Алёна узнала от неё всё о травах. В них жила сила, могучая сила. В опустевшей деревне лечить было особенного некого, но, всё-таки, матушка прилежно заготавливала разные травы и коренья, и Алёна делала тоже самое теперь, оставшись одна. Травы могли помочь ей, ведь больше полагаться было не на что.
Каждое растение собирать следовало в свой срок и особым образом, нето оно могло потерять свою силу, или ты и вовсе не найдёшь его. Были растения, которые приходилось ловить, а были такие, что требовали особого обращения: хватишь голыми руками и потом пятерня отсохнет!
Временами придумывать себе дело было совсем сложно, но сбор трав всегда отвлекал её: он требовал внимательности и сосредоточенности, помогал не думать о других вещах.
В этот день Алёна проснулась засветло. Ночь ещё только стояла на границе утра, в доме было холодно. Она сперва долго лежала, слушая, как за стенами, вдали, ухает филин, и пыталась вспомнить, сколько прошло времени с тех пор, как она побывала на кургане. Потом, наконец, поднялась и пошла умываться и кормить животных.
Когда она вышла из дома, заря ещё не показалась, но небо уже понемногу светлело над гребнем леса.
Трава под ногами блестела от капелек росы, изо рта вырывались облачка пара. Надо было торопиться, чтобы успеть зайти поглубже в лес, пока ещё не встало солнце. Скоро холодный воздух окончательно разбудил её. Голова казалась лёгкой, дышалось тоже легко и свободно, хотя лес вокруг сгущал краски. Странно: эти места Алёна знала с самого детства, должна была бы считать родными, но с некоторых пор они стали казаться ей чужими и угрюмыми. Всё вокруг менялось неосязаемо, но стремительно.
Лес вокруг быстро просыпался, но птицы почти не подавали голоса, зато Алёна то и дело замечала ускользающие прочь воронёные ленточки, медленно перетекавших по светлому мху. Гадюки, сонные по утреннему времени, расползались медленно, словно тягучая патока..
- Ук! Ук! - раздалось откуда-то слева и впереди.
Девушка насторожилась, вслушиваясь.
- Ук! - прозвучало вновь.
Расстояние по звуку в лесу определить сложно, но, вслушавшись, Алёна побежала на звук, затем остановилась, снова стала слушать.
Солнце уже почти взошло, ещё чуть-чуть и коюка-травка замолчит: она ведь только на рассвете подаёт голос, если пропустить, тогда уже не найти.
- Ук! - прозвучало совсем уж близко.
Девушка пробежала ещё несколько шагов и увидела, наконец, синий кустик у самых корней дерева.
- Вот ты где! - пробормотала Алёна, не глядя запустив руку в сумку.
Вытянув кусок верёвки в сажень длиной, она быстро привязала к одному и другому концу по колышку, затем осторожно ввинтила в землю у самого основания стебля один колышек, отступила на расстояние длины верёвки и принялась отмерять круг. Дерево сильно мешало, но с грехом пополам Алёне удалось-таки начертить ровный круг так, чтобы колюка-трава осталось в самом центре. Убедившись, что всё точно, девушка опустилась перед травой на колени, прочитала положенные извинения и принялась выкапывать руками, бережно раздвигая землю вокруг кустика. Откапывать растение следовало с корнем, хотя в дело шли только листья. Но без корешка оно быстро теряла свойства — и десяти шагов не пронесёшь.
Закончив, Алёна завернула растение в платок и убрала в сумку, и запрокинула голову, поглядев сквозь верхушки деревьев в небо. Солнце уже взошло, понемногу теплело. Но, всё-таки, Алёна чувствовала, что тёплые дни идут на убыль: скоро зарядят бесконечные дожди, а там и до первых заморозков недалеко.
Постояв так ещё немного, не думая ни о чём, Алёна глубоко вздохнула, как человек, вынырнувший из реки, и, откинув назад косу, побежала прочь.
- Доченька!
Алёна остановилась и резко обернулась: из-за деревьев к ней вышел старичок. Он был небольшого роста, не выше самой девушки, в истрёпанной одежде, со слезящимися глазами. Лицо в глубоких складках морщин, на голове волос почти нет, да и те совсем белые, как льняной пух. Старичок опирался на палку и выглядел истощённым и очень утомлённым. Чтобы забраться в такую глушь, он должен был пройти немалое расстояние по густым лесам. Скорее всего, он сбился с пути: в этой стороне не было уже поселений, а городов — так тем более, за Чёрным лесом — только непроходимые чащи, где люди не жили.
- Помоги мне, доченька, - заискивающе попросил старичок, подходя ближе. - Я, вот, узелок свой тут где-то потерял: шёл, умаялся, присел отдохнуть, а, как дальше отправился, узелок тут и забыл. Да, беда, не помню — где! У меня там вся поклажа, еда какая-никакая, без него погибну совсем! Помоги найти!
Всё-таки давно она не встречала людей. Алёна не ответила, только продолжала стоять и смотреть на старичка, который жалко и заискивающе лебезил и упрашивал.
- Что же ты, дочка? - спросил старичок, когда молчание девушки стало затягиваться.
Алёна тихонько вздохнула — отвечать не было смысла, но, всё-таки, ей немного хотелось, хотя она и понимала, что разговора всё равно не получится. О чём говорить с нечистью?
- Что же ты, дочка?.. - повторил старик.
- Тебе лучше идти на юг, - произнесла Алёна, указав рукой. - Тут люди не живут. Большие посёлки, я слышала, есть на юге, а дальше на север — только лес.
- Да, вот же, тебя я встретил, ты бы помогла мне, дочка...
Алёна взглянула в сторону, впрочем, не теряя старика из виду: стоит только отвернуться, начнёшь озираться, искать потерянное, как он на спину вскочит и по лесам погонит. Снять его уже не получится, если сам не отпустит, так ведь и загоняет до смерти.
- Говорю же, тут люди не живут, - повторила она, - а тебе люди нужны, я знаю. Ступай на юг.
Старичок бросил на девушку дикий взгляд и быстро попятился.
- Ведьма? - спросил он. - Али дивика? Тот-то чую, пахнет не так…
Старичок быстро исчез среди деревьев. Алёна постояла ещё, потом сложила руки клинышком, потёрла ладони, разогревая, резко взмахнула в стороны. Золотистое кольцо пламени разбежалось кругами, как по воде, быстро исчезнув, но не встретив сопротивления — видать, боли-бошка и правда ушёл, оставив неподходящую жертву.
Девушка убрала за ухо прядку волос, поправила на плече сумку и побежала в сторону чаши на краю проклятого леса, домой.
Продолжение дальше