Бой
Небо начало сереть на востоке. Дымка рваными хлопьями цеплялась клоками за редкие кусты и пряталась в руины разбитых домов. Меся локтями и животами жирную грязь, группы ползли вперёд полукольцом охватывая «немецкий» опорник. Откинув наползший на глаза шлем, кивком головы назад, командир перевернулся на бок, и стерев с циферблата грязь, взглянул на часы. Тараканами штурмовики расползались по норам, разрушенным домам, воронкам. Рация тональником отбила «Спартака». Эти детские такие наивные здесь щелчки отрезали утро, день, жизнь на «до» и «после». Натянулись и вернулись шнуры, ухнули в трубы минометов мины. Ахнули, окутались дымом и откатились с лязгом стволы орудий. Завыло, и разрядилось взрывной волной утро. Шуганулась и исчезла туманная дымка, разорванная взрывной волной, уступив место дыму разрывов и вони сгоревшей взрывчатки. Три, пять, десять минут, стрёкот тональников в рации, шорох эфира, ииииии.... Дальше мир включается рваной пленкой из старого кино с пьяницей киномехаником и старым аппаратом. Стрекот автоматов, рев пулеметов. Кривые росчерки трассеров и рикошетов, перебежки, переползания. Грязь и щепки в лицо и по лицу. Пинки, толчки взрывной волны. Мат, крики, вой. Хлопки гранат, свист дронов. Извилистый бруствер траншеи в огороде разбитого дома, заваленный военным хламом и ярко блестящими на черной грязи свежими пулеметным гильзами. Бросок гранаты в проем двери, хлопок, облако дыма и мусора из окон, вой раненого. Длинная заполошная очередь в небо из заданного в верх ствола пулемета. Группа врывается в дом, расползается по помещениям. Уууух… дом подлетает и складывается внутрь. Там теперь тишина, тишина навсегда. Скрип зубов, соленая кровь на жёлтых от табака зубах, клубами пара из рта дыхание. Бросок. Группа в траншее. За повороты летят гранаты, гранаты и ВОГи сыпятся сверху. Хлопки, трескотня стрелковки, сползающие по грязным стенкам окопа тела, тела, уже ставшие трупами, агонизируют, меся дергающимися ногами жижу под ногами.
Впереди неслышные здесь за шумом боя на гребень высоты выползли танки, ломая кусты и чадя выхлопами. Бахнули, качнувшись от отката, откатились, раскатились, ревя, как бильярдные шары, по грязному полю и закружились среди разрывов.
Бруствер, поднявшись черной волной разрыва, ударил человека, скомкав и сломав его, как надоевшую кому-то куклу, швырнул вверх и бросил в дымящуюся воронку. Раскинув руки, человек смотрел в серое небо. Дернулись и сложились в страшную улыбку разбитые губы, обнажив окровавленные зубы в черном обрамлении грязи. А высоко в небе кружил беспилотник, жужжа приводами бесчувственного стеклянного глаза камеры.
На экранах мониторов в тишине вспухали неслышные такие, нестрашные отсюда дымки разрывов. Игрушечными машинками дымили подбитые немецкие танки. Грязными точками муравьев бежала, падала и поднималась пехота. Приблизив на секунду, глаз выхватил и приблизил закрывшего в прямом эфире глаза человека со страшной и счастливой улыбкой на лице. Генерал, смотревший на экран, опустил глаза и отвернулся. Мы вышли. И он, и я - мы были там внизу, и беззвучная, безразличная, игрушечная картинка на экране не может нас обмануть. А остальные?
Когда-то в детстве, узнав, что политрук Еременко погиб через несколько минут после того, как был сделан легендарный снимок «Комбат», я не мог детским мозгом осознать, как это так, вот он был человек, и ра,з его не стало, а я смотрю на него, вот же он передо мной. Потом всматриваясь в кадры настоящей кинохроники Великой Отечественной, я часто замечал, как падают сраженные пулей солдаты. Я пересматривал по сотни раз эти моменты, вот бежит человек, вот спотыкается и падает медленно, раскидывая в сторону руки. Или просто, картинно бежит, кричит, вот завилял и упал на бок. Осознание того, что я вижу мгновение «был и не стало» всегда до глубины души потрясало меня. Жуков, Рокоссовский, Конев, другие великие военачальники прошлого - они были там внизу, в гуще кровавого боя, они на себе перенесли ужас, страх и подвиг.
А сейчас? Мы спокойно смотрим по нескольку раз в день на всяких телеграмм каналах последние мгновения жизни солдата.
Что рождается от этого в наших сердцах? Наверное, сначала жалость к своим и радость от гибели чужих. Но ведь потом это приедается, и нет никаких чувств. Вот замер, вот упал, вот разлетелся от разрыва кровавыми брызгами. А разлетелась ведь целая вселенная под названием Жизнь. Может ли человек, который сам никогда не был там внизу в гуще боя и смерти, может ли сопереживать тот, кто спокойной смотрит по десять раз на дню, как рушатся вселенные? Каждая новая война бесчеловечней предыдущей. А эта бесчеловечна своим абстрагированием от чужой боли. Война стеклянных глаз.
С.Мачинский