“Кажется, я взрослый,” – повторяю себе вслух. / Теперь ты доволен?
Дайте танк (!) – Вуаля
Я тихо закрыл за собой подъездную дверь и заглянул в почтовый ящик: не пришло ли чего-нибудь нового? В детстве мне казалось нелогичным – присылать что-то по бумажной почте, когда есть не только электронная, но и всякие мессенджеры, – а сейчас я нахожу это даже увлекательным. Писать своей рукой бумажное письмо, перед этим сочинив его или сочиняя на ходу, выбирать марку и конверт, запечатывать его, облизывая горьковатую клеевую ленту, опускать в почтовый ящик и ждать ответа, а, дождавшись, устроиться поудобнее дома, в уютной обстановке, и с упоением читать письмо и рассматривать какие-нибудь вложенные фотографии, открытки, билеты, обертки… Хоть я ни с кем не состоял в почтовой переписке, мне все равно нравилось чувство приятного трепета, теплом разливающегося в груди, когда вплотную подходишь к щелке почтового ящика и заглядываешь внутрь.
Мне нравилось получать все, и особенно программки из нашей городской галереи. Там я был частым гостем, когда еще учился в художественной школе. Все, даже пожилая, но энергичная директриса с маленьким ртом, подведенным яркой помадой, знали меня. Они узнавали в молодом человеке в толстовке или теплой рубашке, с вечно отросшей челкой меня, подходили поздороваться, а я краснел и медленно кивал, задерживая голову в наклоненном положении чуть дольше обычного. Подошедшая смущалась, не понимая такой жест уважения, и, замечая мои покрасневшие щеки, охала и бежала открывать окно, чтобы мне не было так жарко. Особенно настойчивые пытались отпаивать меня водой из почерневшей нутром кружки. Я делал маленький глоток, чтобы не обидеть забеспокоившуюся бабушку-экскурсовода, и спешно выходил на улицу.
Через щелку я не разглядел в ящике никакого письма или программки, открыл ключом позвякивающую железную дверцу, убедился в том, что почты сегодня не будет, и развернулся к лестнице. Лифта у нас в доме нет, поэтому приходилось каждый раз подниматься на второй этаж пешком, что я и сделал в этот раз очень быстро, перелетая через ступеньку, несмотря на две больше сумки в руках. Остановившись у двери, обитой мягким кожаным материалом, я звенел связкой ключей, пытаясь найти нужный. И тут дверь открылась.
Обычно, если домой приходили девушки, Серега старался выглядеть «поприличнее»: надевал слегка мятую, но выстиранную футболку, джинсы с графитно-черным, грубым ремнем и опрятные кожаные тапочки, лежавшие в шкафу как раз для визита гостей. Сейчас же он стоял на пороге босиком, в растянутой майке горько-сладкого цвета и потертых сланцево-серых спортивках.
Я подумал, что это как-то странно, но тут же повеселел: значит, гости ушли, и я смогу побыть в тишине, без скандалов. Я хлопнул соседа по плечу, приветствуя, и вошел в квартиру. Серега какими-то странными, почти бесшумными полушажками отодвинулся к дверному проему коридора.
Вообще он веселый, шумный, весьма хаотичный и экспрессивный парень. Даже какие-то бытовые дела Серега делает громко: уверенными, быстрыми, а оттого небрежными движениями. Даже заваривая пакетированный чай, он умудрялся обжечься, залить кухонный стол кипятком и просыпать полсахарницы на пол.
Я поставил пакеты, снял берцы, кинул к ним куртку и посмотрел на Серегу, вопросительно кивнув.
– Что понурый такой?
Серега даже не взглянул на меня: значит, грустный. Я бы даже сказал – очень. Обычно Серега из-за девушек не расстраивался, к проблемам в универе относился легко и непринужденно, а забывал о них так же быстро, как и решал. Он, не стесняясь, пользовался своей природной харизмой и подвешенным языком, от которых таяли представительницы нежного пола и которым добродушно умилялись преподаватели. Сосед всегда откладывал учебу как можно дальше. Когда староста на пару с преподами начинали стучать по голове, требуя срочно сдать курсовую или лабораторную, Серега как-то резко, но уверенно брался за дело и уже буквально через неделю счастливым приходил домой с заполненной «хорошо» зачеткой.
Сейчас он стоял, оттягивая руками карманы спортивных штанов и поджав губы.
– Что, не задалась встреча? Ну, не переживай, – ободряюще протянул я. – Я тебе сигарет купил.
Я повертел в руках коробочку с черными грозными буквами: «ИМПОТЕНЦИЯ». Подумал, что Серега сможет оценить шутку, но он, не улыбнувшись, уставился в пол и немного сгорбился, оттянув карманы спортивок ниже.
– Там… это… – неуверенно начал он. – На кухне.
– Что на кухне? Спалил что-то? – усмехнулся я.
– Ну, можно и так сказать, – будто даже с какой-то виноватой интонацией протянул Серега и шумно выдохнул.
– Ладно, бывает, – улыбнулся я. – Пойду руки помою с дороги и посижу у себя немного, – я направился через коридор к туалету, остановился у двери и обернулся к Сереге, – а ты заходи, если станет скуч…
На секунду я онемел, заметив за занавеской из деревянных бусин, служившей дверью на кухню, знакомую фигуру. Она сидела на одной из табуреток около стола и с довольной улыбкой смотрела в светящийся экран телефона. Сердце ухнуло и сжалось, а мозг судорожно заработал, каруселью проецируя случайные воспоминания: вот она хвастается моими успехами в учебе перед друзьями или дальними родственниками, вот – суетливо упрекает меня в чем-то, вот – резко дергает за рукав в магазине возле полки с игрушками, вот – одобрительно смотрит на меня, скрывшегося за школьными учебниками, вот – сравнивает на семейных застольях с сестрой.
– Что ты тут делаешь? – растерявшись, спросил я.
– Дженечка, сыночек! Пришел!
Привычные черты беспокойства проявились на будто совсем недавно постаревших щеках, лбу, подбородке. Дети никогда не задумываются о том, что их родители стареют. Мама поспешно отложила телефон и, подойдя поближе, обняла меня за талию, просунув руки под мои локти и уткнувшись лицом мне в грудь – куда дотягивалась. Я легонько похлопал ее по слегка сгорбленной спине, то ли в знак приветственной солидарности, то ли прося отпустить меня. Она быстро пощупала мои бока, и к обеспокоенности добавилось недовольство:
– Совсем ничего не ешь. Вон похудел как!
Я улыбнулся.
– Да нет, мам, все нормально.
– Нет-нет! Я материнским глазом все замечаю: похудел, глаза красные, как у кролика на забив, в комнате бардак, все не на своих местах лежит. Как уехал от нас, совсем распустился. Невесть что творишь.
– Что ты имеешь в виду? – я напрягся.
– А мне Сереженька все рассказал: и что ты уволился, и что в художники подался, – мама заговорила увереннее, громче, но голос ее подрагивал.
Я понял скованность Сереги и отвел глаза в его сторону. Он до сих пор стоял вначале коридора, оттянув карманы спортивных штанов, но, услышав мамин повышенный тон, стремительно ретировался к себе в комнату. Ничего, позже ему тоже достанется, но уже от меня.
– Ты же понимаешь, что это неперспективно? Рисуй, пожалуйста, сколько душе угодно, но в свободное от работы время.
– Живопись и есть моя работа.
Мама вскинула брови и продолжила, но уже поучающим тоном:
– Ха! Какая ж это работа? Так, баловство. Вот у Катеньки, – она смягчилась, у уголков глаз появилось по две тонких морщинки, – профессия хорошая, почетная. Историк. Она людям пользу приносить будет, – с гордостью заключила мама.
– Искусство тоже полезно. Если бы я остался работать в конторе, я бы пользы никому не приносил. Только сошел бы с ума, – фыркнул я.
На мамином лице возникла недовольная гримаса.
– Сошел бы он с ума… Все люди, как люди: в офисах сидят, впахивают и потом начальниками становятся. А ты у нас, значит, не такой, как все. Эти, – уточнила мама и сделала пренебрежительный жест рукой. – Вот я всегда говорила, что тебе надо другим становиться. Нормальным. И вот что имеем, – она недовольно дернула головой. – Взял бы пример с сестры. О родителях заботится, только об учебе думает, поступила в хороший вуз на интересную профессию.
– Я в свое время тоже так поступил в универ и не стал теснить вас в квартире, но мне дифирамбы ты что-то не пела, – вслух заметил я, и ком злости начал образовываться в горле.
Опять Катя. Опять я хуже сестры.
– Как ты смеешь язвить?! – надорвано вскрикнула мама и попыталась дотянуться до моих рук, чтобы ударить.
На секунду я зажмурился, боясь, словно маленький ребенок. Из детства помню, что мама никогда не била сильно, но всегда старалась сделать удар как можно более унизительным.
– Да она, в отличие от тебя, все силы в учебу вкладывает!
– Если ты не заметила, я этим десять лет усердно занимался! – сорвался я, защищаясь и выплевывая плотный, горький ком злости.
– Ага, рассказывай, – усмехнулась мама. – И почему ж тогда выпускные экзамены сдал кое-как?
– Будто с Катей проблем было меньше из-за ее бунтарства и страданий по мальчикам.
Мама немного замялась, снова ссутулилась и опустила глаза. Кисти ее рук все так же слегка подпрыгивали, а напряженные пальцы дергались. Но, быстро найдя аргумент в защиту любимой доченьки, она выпрямилась и оглядела меня: отросшую челку, уставшие глаза, обгрызенные ногти, мятую теплую рубашку, невзрачную футболку в цвет синяков под глазами, ворот которой так и не отстирался от пятнышка растворителя, потертые колени джинсов, носки не первой свежести.
– И неудивительно, что Катюша пользуется популярностью среди мальчиков. Она умница, красавица, следит за собой, – подчеркнула мама последние слова.
– Да, может, так и есть. Но это не спасет окружающих от ее скверного характера с истерическими замашками.
– У нее просто такая тонкая, чувствительная натура!
– А у меня разве нет? – вопрос вырвался вместе с обидой будто сам собой.
– Нет, – отрезала мама. – Ты просто недостаточно хорош, поэтому завидуешь сестре. Постыдился бы!
– А Кате не стыдно ребенка в подоле приносить, а? – выпалил я.
Мама вздрогнула и застыла. Глаза ее наполнились ужасом, что понятно: ее дочери восемнадцать лет, жизнь только начинается, а она уже забеременела от какого-то малознакомого человека. Почему-то я был уверен, что мама мониторила всех Катиных ухажеров.
– И она собирается..? – со сковывающей надеждой посмотрела на меня мама.
– Да. Твоя любимая доченька собирается рожать.
На секунду я почувствовал себя победителем: мама впервые в жизни была так сильно разочарована в Кате, как много раз – во мне. Она простояла неподвижно еще минуту и, негнущимися пальцами подхватив сумку, широкими шагами направилась из кухни в прихожую. Мама рывком сдернула с вешалки куртку и рваными движениями принялась застегивать молнию. Ее лицо будто даже разгладилось от морщин. Оно ничего не выражало, но я-то знал, что это, как расширенные зрачки у кошки: кажется, что она умиленно смотрит на тебя во все глаза, а на самом деле в пушистом создании проснулся хищник, готовый наброситься и растерзать ничего не подозревающую добычу.
Только сейчас я понял, что натворил. Несмотря на мамины постоянные сравнения с сестрой, на ее сложный характер, я не хотел причинять ей зла. Вя ушах встал Катин голос в трубке, который я слышал сегодня днем. Она плакала, нервничала, и в итоге позвонила мне, потому что больше некому: мама воспримет в штыки, подружки вечно в своих проблемах, а в надежности отца ребенка она, судя по всему, не уверена. Вспомнилось, как Катя приходила ко мне жаловаться, когда мы еще жили вместе, и просила ничего не говорить маме. Она ее боялась, не хотела, чтобы ей причинили боль. И я ее никогда не подводил. Я сохранил все тайны сестры, кроме самой важной. Осознание того, как я ужасно поступил, подведя Катю так сильно, как никогда еще не подводил, пробежало по мне неприятными мурашками, а на шее будто затянулась крепкая, колючая петля.
Мама слышно рылась в сумке в поисках телефона. Я растерянно оглянулся и заметил его лежащим на обеденном столе. Взгляд мой упал на обои – мамина с Катей совместная фотка со студенческой линейки в честь Первого сентября. Сестра и правда красотка. Я горько улыбнулся, и внутри все опять сжалось.
Я схватил телефон и буквально подбежал к маме, которая копалась в содержимом сумки, наспех вываленном на тумбочку в прихожей. Она заметила у меня в руках то, что искала, и рывком потянулась ко мне. Я прижал руку с телефоном к груди и быстро заговорил:
– Мам, только не отговаривай Катю, пожалуйста. Она уже взрослая и сама сможет разобраться с тем, что делать, – я нервно улыбнулся и перешел на более понятный маме язык. – Тем более ребенок – это не помеха учебе, а из Кати получится хорошая мама. Ты сама говорила, какая она умница, красавица и…
Цепкими холодными пальцами мама вырвала из моих рук телефон, спрятала его в сумку и одним движением руки сгребла в нее все, что валялось на тумбочке. Она выпрямилась и посмотрела мне в глаза.
– Не лезь, – твердо и угрожающе проговорила она и вышла за дверь.
Я стоял перед широким металлическим листом и чувствовал, как совесть сжирает меня изнутри. Я не смог ничего сделать.
Нащупав в кармане джинсов свой мобильник, я трясущимися пальцами напечатал и отправил Кате:
– Не вздумай избавляться от ребенка.