1. Текст.
К. МАРКС
ИЛЛЮСТРАЦИИ К НОВЕЙШИМ СТИЛИСТИЧЕСКИМ УПРАЖНЕНИЯМ ФРИДРИХА-ВИЛЬГЕЛЬМА IV В ОБЛАСТИ КАБИНЕТСКИХ УКАЗОВ
«Я не могу, хотя бы и на короткое время, покинуть родную землю, не выразив публично глубокого чувства благодарности от имени своего и королевы [Елизаветы — ред.], которым преисполнено наше сердце. Оно порождено многочисленностью устных и письменных проявлений любви к нам, которая была вызвана покушением 26 июля, — той любви, которая уже в самый момент преступления восторженно неслась нам навстречу, когда рука всевышнего отвела смертоносную пулю от моей груди и отбросила её наземь. Устремляя взор к божественному спасителю, я с бодрым духом приступаю к моим повседневным делам, дабы завершить начатое, осуществить подготовленное, с новой уверенностью в победе бороться против зла и быть для моего народа тем, к чему моё высокое призвание меня обязывает и чего любовь моего народа заслуживает.
Эрдмансдорф, 5 августа 1844
(подпись) Фридрих-Вильгельм».
Непосредственное чувство — плохой сочинитель. Письмо, которое влюблённый в глубоком волнении пишет своей возлюбленной, не есть образец стилистики, но именно эта неясность выражения является наиболее ясным, очевидным и трогающим сердце выражением той власти, какую имеет любовь над автором письма. Власть любви над автором письма не что иное, как власть возлюбленной над ним. Эта порождённая страстью неясность и полнейшая путаница в стиле льстит поэтому сердцу возлюбленной; ибо рефлектированная, всеобщая и потому не внушающая доверия природа языка приобрела здесь характер непосредственно-индивидуальный, чувственно-властный и вследствие этого внушает абсолютное доверие. Свободная от всяких сомнений вера в неподдельность любви, которую выражает [175 — 176] возлюбленный, есть для возлюбленной высшее наслаждение собой, есть её вера в самоё себя.
Из этих предварительных замечаний вытекает следующее: мы окажем прусскому народу неизмеримую услугу, если поставим вне всяких сомнений истинную неподдельность королевской благодарности. Но мы поставим эту неподдельность вне всякого сомнения, если покажем, какую власть имеет над венценосным сочинителем чувство благодарности, а докажем власть этого чувства над венценосным сочинителем тем, что покажем всю стилистическую путаницу благодарственного кабинетского указа. Мы надеемся поэтому, что цель нашего патриотического анализа не будет ложно истолкована.
«Я не могу, хотя бы и на короткое время, покинуть родную землю, не выразив публично глубокого чувства благодарности от имени своего и королевы, которым преисполнено наше сердце».
По построению этой фразы в первую минуту можно подумать, что королевские сердца преисполнены своим собственным именем. Озадаченные этим странным переполнением, мы после размышления обнаруживаем, что придаточное предложение: «которым преисполнено наше сердце» относится не к «имени», а к стоящему дальше «чувству благодарности». Единственное число — «наше сердце» — для обозначения сердца короля и сердца королевы может быть оправдано как поэтическая вольность, как сердечное выражение сердечного согласия сердечной высокой четы. Лаконичность оборота: «от имени своего и королевы» — вместо «от своего имени и от имени королевы» — легко приводит к ложному толкованию. Под словами «от имени своего и королевы» можно понимать имя одного только короля, так как имя мужа есть имя и мужа и жены. Правда, это привилегия великих людей — равно как и детей — вместо слова «я» употреблять в качестве подлежащего свое имя. Так, Цезарь позволял себе — вместо «я победил» — говорить: «Цезарь победил». Также и дети не говорят: «Я хочу посещать школу в Вене», а говорят: «Фридрих, Карл, Вильгельм и т. д. хочет посещать школу в Вене». Но было бы опасным новшеством превращать свое «я» в подлежащее и одновременно уверять, что это «я» говорит от своего «собственного» имени. Подобное утверждение могло бы показаться признанием в том, что человек обычно говорит не по собственному побуждению. «Я не могу, хотя бы и на короткое время, покинуть родную землю». Тоже не очень удачный и уже во всяком случае не облегчающий понимание оборот для передачи выражения: «Я не могу покинуть даже на короткое время родную землю, не выразив...» [176 — 177] и т. д. Здесь трудность для понимания возникла в результате сочетания трёх мыслей: 1) что король покидает свою родную землю, 2) что он покидает её лишь на короткое время, 3) что он чувствует потребность выразить благодарность народу. Опубликованное слишком сжатое выражение этих трёх мыслей создаёт впечатление, будто король высказал свою благодарность только потому, что покидает родную землю. Но если эта благодарность была высказана всерьёз, исходила из глубины сердца, то выражение её не могло иметь место по такому случайному поводу. Переполненное чувствами сердце даёт им выход при любых обстоятельствах.
«Она» (благодарность) «порождена многочисленностью устных и письменных проявлений любви к нам, которая была вызвана покушением 26 июля, — той любви, которая уже в самый момент преступления восторженно неслась нам навстречу, когда рука всемогущего отвела смертоносную пулю от моей груди и отбросила её наземь».
Неизвестно, вызвало ли покушение любовь или проявление этой любви, тем более, что слово «любовь» в родительном падеже вновь появляется после вводного предложения, как главная и выделяемая часть речи предложения. Стилистическая вольность повторения этого родительного падежа бросается в глаза. Трудность возрастает, когда мы рассматриваем содержание этого предложения. Может ли любовь, которая устно и письменно проявлялась, непосредственно обозначаться как субъект, который шумел на улице? Не требует ли хронологическая правда, чтобы сначала было сказано о той любви, которая проявилась тут же во время события, и лишь затем — о более поздних проявлениях любви в письменной и устной форме?
Не надо ли было избежать подозрения в том, что королю захотелось одновременно польстить и аристократии и народу? Аристократии, — поскольку устные и письменные проявления её любви, хотя по времени они имели место позднее, чем проявления любви со стороны народа, всё же по своему воздействию сумели раньше пробудить чувство благодарности в сердце короля; народу, — поскольку его ликующая любовь объявляется здесь однозначной по своему существу с письменными и устными проявлениями любви аристократии; следовательно, для любви отменяется знатность происхождения. Наконец, кажется, не очень уместно заставлять бога непосредственно отводить своей рукой «смертоносную пулю»; всякое мало-мальски последовательное мышление может на этом основании прийти к ложному выводу, будто бог одновременно и наводил на короля руку преступника и отводил от короля [177 — 178] смертоносную пулю; ибо как можно предполагать одностороннее действие бога?
«Устремляя взор к божественному спасителю, я с бодрым духом приступаю к моим повседневным делам, чтобы завершить начатое, осуществить подготовленное, с новой уверенностью в победе бороться против зла и быть для моего народа тем, к чему моё высокое призвание меня обязывает и чего любовь моего народа заслуживает».
Пожалуй, нельзя сказать: «я приступаю», «чтобы быть чем-то». В лучшем случае, можно приступить, «чтобы стать чем-то». Движение в смысле становления предстаёт, по крайней мере, как результат движения «приступают», хотя мы и этот последний оборот речи не склонны рекомендовать как правильный. То обстоятельство, что его величество «приступает, устремляя взор к богу», чтобы «завершить начатое, осуществить подготовленное», не сулит, кажется, ни успешного завершения, ни успешного осуществления. Чтобы завершить начатое и осуществить подготовленное, для этого необходимо твёрдо направить свой взор на это начатое и подготовленное, а не взирать в туманную даль, отвлекаясь от этих предметов. Тот, кто действительно «приступает, устремляя взор к богу», «не растворится» ли сам «в созерцании бога»? Не улетучатся ли все его мирские планы и помыслы? Обособленная заключительная фраза, выделенная запятой, как нечто самодовлеющее, — «любовь моего народа заслуживает», как будто намекает на недосказанное, скрытое окончание придаточного предложения, которое бы гласило, примерно, так: «заслуживает кнута моего зятя Николая и политики моего кума Меттерниха», или же «заслуживает куцей конституции рыцаря Бунзена».
Написано К. Марксом около 15 августа 1844 г.
Напечатано без подписи в газете «Vorwärts!» № 66, 17 августа 1844 г.
2. В данной статье цитируется указ Фридриха-Вильгельма IV, опубликованный 1844.08.09 в «Allgemeine Preußische Staats-Zeitung» («Всеобщая прусская государственная газета»). Поводом для его издания послужило неудавшееся покушение на короля, совершённое 1844.07.26 в Берлине бывшим бургомистром города Шторкова Генрихом Людвигом Чехом (казнён отсечением головы топором 1844.12.14).
Объект, или те, в кого стреляли: Фридрих-Вильгельм IV и королева Елизавета Людовика Баварская…
Субъект, или тот, кто стрелял, отставленный бургомистр города Шторкова (Бранденбург), не получивший по апелляции восстановления в должности, не нашедший правды: Генрих Людвиг Чех…
3. «Куцая конституция рыцаря Бунзена»... Подразумевается предложение прусского дипломата и учёного барона Христиана Карла Иосии фон Бунзена (нем. Christian Karl Josias von Bunsen; 1791.08.25 — 1860.11.28) относительно реформы прусского государственного устройства, представленное им Фридриху-Вильгельму IV весной и летом 1844 года. В форме памятных записок, говоря иначе — мемуаров. Согласно проекту Бунзена, предполагалось создание по образцу английского парламента двухпалатного прусского ландтага с аристократической верхней палатой и нижней палатой, избираемой на основе сословного принципа.
Упомянутое сочинение о предполагаемом конституционном устройстве Пруссии: «Memoir on the constitutional rights of the Duchies of Schleswig and Holstein, presented to Viscount Palmerston 8 April 1848».
Барон Христиан Карл Иосия фон Бунзен...
4. В этой сатирической статье Карл Генрих Маркс показал, что он умеет и внимательно читать, и стилистически филигранно писать, создавая свои узоры слов на канве слов чужих. И при этом у читателя не остаётся послевкусие вторичности писательской работы К. Г. Маркса.
Незатейливый, но прочувствованно-выспренний рассказ Фридриха-Вильгельма IV о полёте пули, остановленной рукой Бога, как и у Диего Армандо Марадоны мяч, летящий в ворота и не остановленный той же, одесной, рукой Бога, превращён Карлом Генрихом Марксом в филологический детектив, кропотливое расследование с потрясающим результатом.
По таким текстам сам учишься как читать, так и писать.
2024.02.19.