Из рассказов Николая Осиповича Кутлубицкого
У Павла Петровича, когда он был великим князем и наследником престола и жил еще в Гатчине, была собственная его рота, и при ней пушка, в которой сделалась раковина. Заделывать в пушках раковины в то время почиталось секретом, и заделывающий их назывался секретным мастером (весь секрет состоял в том, чтобы, сняв воском форму раковины, заделать ее серебром).
Наследник желал сам видеть производство этой работы, почему, по его требованию, Мелессино (Петр Иванович) и прислал к нему секретного мастера с адъютантом своим Аракчеевым (Алексей Андреевич).
Его высочество был очень доволен, вспомнил, что его видел у его начальника, и в разговоре с наследником Аракчееву удалось намекнуть: не угодно ли ему в Гатчине завести артиллерийскую батарею? Павлу это понравилось: он попросил у императрицы Екатерины двух артиллерийских офицеров: императрица поручила Мелессино спросить: "Кто пожелает перейти в батарею наследника?". Старики отвечали: "Кого матушке угодно, пусть и назначит; а сами вызываться не станем".
Мелессино доложил их ответ Екатерине, которая, как кажется, была довольна их привязанностью к ней; а между тем, желая сделать приятное наследнику исполнением как бы уже несколько забытой его просьбы, назначила к нему вместо двух нескольких офицеров (кажется, четырех) из кадет, коих ученические чертежи лежали у нее в кабинете.
Она приказала их подать: под первым чертежом подписано было имя Капцевича (Петр Михайлович), под другим Кутлубицкого. Их и назначила она с другими товарищами. Аракчеев, подавший мысль о составлении батареи, был сделан её командиром, а Кутлубицкий адъютантом при этой батарее. Он находился всегда при наследнике, который его очень любил, называл его Николкой и очень часто заставлял его у себя в кабинете перечерчивать большею частью планы и фасады каких-то дворцов. Впоследствии жену Кутлубицкого император называл колибри, по причине малого ее роста.
Однажды, когда он принялся передвигать стол для своей работы с одного места на другое, Павел Петрович сказал ему: - Оставь, это не твое дело, ты слуга государственный; у меня есть для этого свой холоп, как у тебя Андрюшка (в Гатчине он знал домашнюю жизнь каждого из своих приближенных). - Иван, закричал он на Кутайсова, - передвинь стол. Иван Павловича Кутайсов слышал весь разговор из передней, и с той поры уже не возлюбил Кутлубицкого.
Через некоторое время его службы, кажется, чуть ли не через год, Павел Петрович сам предложила ему ехать в отпуск к отцу в Малороссию; на дорогу подарил ему свою шинель, в которой, говорил Николай Осипович, я только переделал воротничок: вместо красного поставил черный. Великому князю было известно через самого же Кутлубицкого, что отец его, живший в маленьком своем имении Полтавской губернии, в Прилуцком уезде, служил в канцелярии графа Румянцева (Петр Александрович), управлявшего Малороссией, и находился при нем в Турции, и что по милости графа сама он был определен в корпус.
Почему, отпуская его домой, Павел поручил ему передать письмо к Румянцеву, сам привязал к его к шнурку, на котором Кутлубицкий, по обыкновению, носил на груди крест, приказал вручить тайно самому графу, заметив при том, что тайного с ним свидания он может добиться через его карлика.
По приезде молодого адъютанта к обрадованному отцу, первым угощением, по старому обычаю, была ему предложена баня. Дом отца Николая Осиповича состоял из двух комнат, разделенных большими сенями, в которых была сделана печка. Послушный сын не смел отказаться от бани, а между тем куда спрятать письмо? Осмотрев, что в сенях никого нет, вынул он из печи кирпичину, положил туда свой крест с письмом и осторожно закрыл опять кирпичом; по возвращении же из бани, он поспешил вынуть положенное, так, чтобы никто не мог видеть.
После первых дней общей радости, проведенных дома, Николай Осипович сказал отцу, что ему следовало бы съездить к графу Румянцеву, поблагодарить за его определение в корпус. Отец похвалил сына за его благородные чувства, на другой день снарядил тележку и в ней отправился с сыном в имение графа Ташань, где он тогда проживал. Приехав на место, остановились в постоялом доме и, переодевшись, отправились в дом графа. По докладе о них, старик вышел к ним в тулупе, поблагодарил отца и сына за память, погладил последнего по голове, дал ему поцеловать свою руку и пригласил обоих к обеду.
После обеда отец Николая Осиповича ушел отдохнуть, а сын сказал ему, что останется посмотреть сад; и только что он ушел в сад, как и выбежал за ним карлик графа, который беспрестанно увивался возле него. Осмотревшись, чтобы никого не было, Кутлубицкий едва успел, сказать ему, что он имеет надобность видеть наедине графа, как карлик, скрылся под балконом, и через несколько минут кивнул ему, чтобы он за ним следовал, и провел темным коридором в спальню графа, а сам исчез.
Кутлубицкий увидел перед собою постель и перегородку, из-за которой услышал слова графа: "Взойди, мой друг, сюда". И когда он взошел, старик спросил его: "Что тебе надо?" Кутлубицкий объяснил ему свое поручение и, вынув привязанное к кресту письмо, подал его графу, который, поцеловав печать, спросил: "Зачем ты прежде мне не сказал об этом?" и приказал завтра таким же образом взойти к нему для получения ответа.
И когда на другой день Кутлубицкий был опять тем же путем проведен карликом, граф сам привязал ему на крест, свой ответ наследнику. "Смотри, я тебе вручаю, - сказал он, - мою седую голову; чтобы у тебя этого письма никто не видел; ежели, в случае, заболеешь, съешь его". Потом прибавил: "Я вижу, что наследник тебя любит; когда он взойдет на престол, вероятно ты будешь к нему близок.
Смотри же, вот тебе мое стариковское наставление: проси у государя за всех и для всех; но для себя, чтобы язык не заикался, чего-нибудь просить. Сердце царево в руце Божией, и когда Богу угодно будет тебя наградить через царя, то он и наградит. Но чтобы сам ты никогда ничего не просил для себя".
Кутлубицкий за все время пребывания своего при дворе старался быть верен этому благородному наставлению редкого по чувству и характеру вельможи времен Екатерины и однажды имел случай рассказать о том императору Павлу, когда он спрашивал у него, зачем он никогда ничего для себя не просит.
Однажды великий князь, проезжая верхом по Мещанской улице, встретил партию арестантов и поручил следовавшему за ним Кутлубицкому подать им милостыню. Один из них, видя наследника престола, сказал так, что мог слышать Павел, ехавший шагом: "Помяни мя, Господи, егда приидеши во царствии твоем".
Великий князь приказал записать имя и фамилию произнёсшего эти слова и по восшествии на престол немедленно велел возвратить его на родину (записку эту всегда ему клали в карман). Возвращенный был уроженец Симбирской губернии Прохор Матвеев, невинно осужденный за воровство.
В день неожиданной кончины императрицы Екатерины, великий князь Павел Петрович ездил для развлечения на мельницу, в Ропшу, в больших четвероместных санях, вместе с Марией Федоровной. Напротив их сидел граф Ильинский (Август Иванович), в каком-то странном польском или охотничьем уборе со шнурками, и какой-то другой придворный. На запятках стояли Капцевич и Кутлубицкий.
Дорогой великий князь говорил о виденном им и Марией Фёдоровной сне (в тот самый день наследник кушал на гатчинской мельнице, в 5 верстах от дворца его. Перед обедом, когда собрались дежурные и прочие особы, общество гатчинское составлявшие, великий князь и великая княгиня рассказывали Плещееву, Кушелеву, графу Виельгорскому и камергеру Бибикову случившееся с ними тою ночью.
Наследник чувствовал во сне, что некая невидимая и сверхъестественная сила возносила его к небу. Он часто от этого просыпался, потом засыпал и опять был разбужаем повторением того же самого сновидения; наконец, приметив, что великая княгиня не почивала, сообщил ей о своем сновидении и узнал, к взаимному их удивлению, что и она то же самое видела во сне и тем же самым несколько раз была разбужена (здесь из "Записок" Ф. В. Ростопчина)).
По поводу этого сна, граф Ильинский сказал: "Вероятно ваше высочество скоро будете императором, и тогда я выиграю мой процесс с казною". У графа был процесс с казною об имении в несколько тысяч душ. На это великий князь отвечал: "Наверное, выиграл бы; по-моему всех бы казенных крестьян раздать помещикам. Живя в Гатчине, я насмотрелся на их управление; помещики лучше заботятся о своих крестьянах, у них своя отеческая полиция".
Во время этой поездки приехал в Гатчину с известием о болезни Государыни граф Зубов (Николай Александрович, брат любимца) и послал к великому князю доложить о своем приезде двух гусар по двум различным дорогам, не зная, по которой из них он будет возвращаться.
На возвратном пути наследник, приметив скакавшего против него гусара, когда тот поравнялся с санями, спросил у него по-малороссийски (гусары все вообще были из Малороссии): "Що там таке?" Посланный отвечал: "Зубов приехав, ваше высочество". - А богацько их? - спросил Павел (Много ли их?). Гусар, вероятно часто слыша русскую пословицу: "один как перст", и не понимая её, отвечал: "Один як пес, ваше высочество". - Ну, с одним можно справиться, - отвечал наследник; потом снял шапку и перекрестился.
Возвратясь во дворец, наследник призвал к себе Зубова в кабинет, велел приготовить экипажи, но не поехал в Петербург, пока не прислал от себя нарочного находившийся при великих князьях князь Оболенский (?). Тогда Павел уехал в карете, а вслед в санях с одним из придворных Кутлубицкий. Дорогою они встречали много посланных с известием о происшедшем. По прибытии в зимний дворец, государя встретили на крыльце со свечами. Великие князья Александр и Константин Павловичи были в мундирах его полка (вероятно Гатчинских).
По восшествии уже на престол, однажды, когда съезжались во дворцовую церковь к обедне, Павел, заметив в окно очень красивых лошадей, спросил: "Чьи они?" И когда ему доложили, что это лошади графа Румянцева, то он сказал: "Жаль, что они не в немецкой упряжи, они были бы еще красивее".
Узнав такое мнение государя, генерал-губернатор петербургский Архаров (Николай Петрович) собрал подписки у всех жителей Петербурга, чтобы никто не ездил иначе, как в немецкой упряжи, о чем немедленно дал знать брату своему (Иван Петрович Архаров), второму московскому генерал-губернатору, который в свою очередь обязал такими же подписками жителей Москвы, не спросясь о том предварительно у старшего тамошнего генерал-губернатора князя Долгорукова (Юрий Владимирович).
Старик обиделся и написал о том государю. Получив письмо, Павел тотчас же послал Кутлубицкого с приказанием, чтобы Архаров просил прощения у князя Долгорукова, поручив арестовать первого и посадить под Ивановскую колокольню, ежели он не примирится с князем. "Смотри, - прибавил государь, - чтобы твоя одна нога была здесь, а другая в Москве. Вся Россия собирается в Москву к моей коронации, а они всех заставляют переделывать упряжи".
Кутлубицкий приехал к князю Долгорукову; узнав, что он отдыхает, просил его не будить; а между тем послал за Архаровым, рассказал ему причину своей посылки, объяснив ему необходимость просить у князя прощения. Между тем князь проснулся, выслушав царского флигель-адъютанта, простил Архарова и поцеловался с ним по просьбе Кутлубицкого, как он говорил, для того, чтобы донести ему можно было о том государю; просил также разорвать и самое письмо Долгорукого к государю, привезенное им обратно.
Окончив это, Кутлубицкий полетел на фельдъегерских назад в Петербург, куда приехал часу в 10-м вечера, прямо во дворец. Кутайсов, узнав, что Кутлубицкий стучится в дверь, не велел его пускать; но тот успел продвинуть свою палку в дверь и сильно стукнул в нее кулаком, что случилось в то самое время, когда Павел в халате и колпаке проходил в свою опочивальню. Он вздрогнул, услышав стук; но когда ему объяснил Кутайсов, что это "ломится в дверь Кутлубицкий и что ему сказано было, что теперь не время беспокоить государя", то он велел его тотчас же впустить, прибавив, что он с нетерпением ожидал его.
Обрадованный донесением Кутлубицкого, Павел надел на него снятый с себя орден св. Анны, который он всегда носил на шее. Когда он выходил из кабинета, камер-лакей успел ему шепнуть, что ему нужно что-то ему передать наедине. Кутайсов, увидев у Кутлубицкого орден на шее, приказала подать шампанского, чтобы его поздравить. Выпили по стакану вина: наконец, чтобы узнать, что хочет сказать ему камер-лакей Кутлубицкий просил Кутайсова переменить данный государем орден: так как он к нему привесился, привык, то вместо того из орденов государя дать другой такой же.
Но уходе Кутайсова камер-лакей сказал ему, что наследник престола просит его явиться к нему во всякое время, когда он возвратится из Москвы, хотя бы и ночью. Кутлубицкий поспешил к наследнику. В первой комнате горела свеча и сидела статс-дама: другие комнаты были темны, и только в последней из них, в спальне, теплилась перед образами лампадка. Узнав о приходе Кутлубицкого, наследник позвал его к себе и, руководимый светом лампадки, он прямо подошел к кровати, на которой под одеялом лежал Александр Павлович со своею супругою (Елизавета Алексеевна).
Заметив у Кутлубицкого пожалованный ему орден, он и Елизавета Алексеевна поздравили его. Кутлубицкий поцеловал руку наследника и, обежав кругом кровати, поцеловал также поданную из-под одеяла руку его супруги. Александр Павлович пригласил сесть Кутлубицкого и рассказать ему, зачем он был посылаем в Москву; Кутлубицкий отвечал:
- Кто же мне поручится, что ваше высочество сохраните в тайне то, что я скажу? - Какую же тебе нужно поруку: ну вот Бог тебе порукою, - отвечал наследник, указывая на образ.
Тогда Кутлубицкий и рассказал ему все подробности своего поручения. При этом рассказе, я заметил Николаю Осиповичу странность и неблаговидность его поруки, почти клятвы, у наследника в таком неважном деле. Старик мне отвечал: "Надо было жить в то время и в тех обстоятельствах, тогда бы поступок мой не показался бы странным; я еще жалел, что не попросил таковой же поруки у Елизаветы Алексеевны".
По смерти императрицы Екатерины (6 (17) ноября 1796 г.), Зубов (Платон Александрович) оставался во дворце по-прежнему. Между тем Павел приказал купить на Морской улице дом и отделал его как дворец, только не велел ставить императорского герба. Когда дом был готов, убран и снабжен всем столовым серебром, столовым золотым прибором на несколько персон, экипажами, лошадьми, тогда, накануне рождения Зубова, государь послал к нему Кутлубицкого сказать, что он дарит ему этот дом ко дню его рождения (29 лет) и завтра с императрицею будет у него пить чай. Зубов поблагодарил и переехал из дворца в подаренный ему дом.
На следующей день император с Марией Федоровной в сопровождении Капцевича и Кутлубицкого (на запятках), после обеда, отправился к Зубову, который встретил их на лестнице и упал к ногам их. Государь и государыня подняли его, и пошли с ним под руку по лестнице, причем Павел сказал ему: "Кто старое помянет, тому глаз вон". В гостиной подали шампанского; государь сказал графу: - Сколько здесь капель, столько желаю тебе всего доброго, и, обращаясь к государыне, сказал: - Выпей все до капли. И выпивши сам разбил бокал, причем опять Зубов падал к ногам его и был поднят с повторением: "Я тебе сказал, кто старое помянет, тому глаз вон".
Потом подали самовар. Государь сказал Марии Федоровне: "Разлей чай, у него ведь нет хозяйки". По чашке чаю подано было также Капцевичу и Кутлубицкому, стоявшим в другой комнате, но видевшим и слышавшим все в открытую дверь. Они выпили и, по обыкновению тогдашнего времени, опрокинули на блюдца чашки, выражая этим, что они пить более не желают. Государь, заметив это, сказал: "Ведь вы дома, вероятно, пьете по две чашки и не хотите беспокоить государыню; она нальет вам и по другой."
После чаю государь и государыня уехали, сопровождаемые Зубовым по лестнице. Считаясь больным он был в сюртуке. Вскоре потом князь Зубов уехал за границу.
В последнее время царствования императрицы Екатерины, приезжал из Германии какой-то князь очень красивой наружности, по выражению Николая Осиповича, "как писанный", и помещен был во дворце (здесь Жозеф де Сакс). Цель его приезда была обратить на себя благосклонное внимание императрицы. К нему определен был для показания Петербурга чиновник министерства иностранных дел. Сам ли князь Зубов, или из угождения к нему другие успели искусною интригою повредить приезжему князю; несмотря на то, он по видимому начинал нравиться императрице.
В то время в Измайловском полку служил князь Щербатов (Николай Григорьевич), молодой человек пылкого нрава, иногда предававшийся увлечениям и шалостям своих лет. В театре, в первых рядах кресел, сидел немецкий князь с приставленным к нему чиновником. Рядом с надменным гостем занимал место упомянутый князь Щербатов, в кафтане, с модною в то время суковатою палкой (военным вне службы тогда позволено было ходить в статском платье). В антракте Щербатов спросил по-французски своего соседа: - Как вам, нравятся, князь, наши русские актеры?
Но не получив ответа, повторил свой вопрос по-немецки. Вместо ответа гордый иностранец, обратившись к своему приставу, сказал ему: - Как дерзки у вас молодые люди! Они так смело навязываются со своими разговорами.
- Ах ты, немецкая свинья. Я сам русский князь, - закричал вспыльчивый Щербатов, и ударил своей палкой по лицу надменного немца. Окровавленного его увезли домой, но уже не во дворец, а в лучшую гостиницу, куда перевезли все его вещи. Встревоженный Зубов доложил тотчас же о случившемся неприятном происшествии и объяснил, что он считает теперь неприличным битого князя поместить во дворце и должен был для него приготовить другое помещение.
На другой день императрица через Зубова послала ему табакерку со своим портретом и с изъявлением крайнего сожаления о случившемся. Князь, приняв с признательностью подарок императрицы, поблагодарил Зубова за случившееся с ним, намекнув, что он найдет время с ним рассчитаться, и уехал за границу.
Молодой Щербатов был отставлен из полка, с запрещением въезжать в столицу. По восшествии на престол Павел Петрович вызвал его из деревни и определил в тот же полк с пожалованием чинами против сверстников. Князь Зубов, находясь за границей, получил от оскорблённого в России немецкого князя вызов на дуэль; тот, считая себя не вправе стреляться за Щербатова, переслал ему вызов. Императору было известно об этом, и когда князь Щербатов просился у него в отпуск за границу, то он приказал дать ему на дорогу пять тысяч рублей.
Когда Щербатов по возвращении представлялся государю, он был очень доволен и спросил его: "Что, убил немецкую свинью?" На что тот отвечал утвердительно (здесь "Записки" Варвары Николаевны Головиной).
Продолжение следует