Что первым приходит вам в голову, когда вы слышите словосочетание «еврейская мама»?
Чаще всего эти слова вызывают в воображении универсальную картинку: женщина средних лет с пышной прической и масштабной грудью, которая либо стоит над кастрюлей со свежим супом, либо кричит «шапку надень» из окна квартиры. Считается, что еврейская мама по умолчанию хочет, чтобы сын любил ее больше всех, а дочь вышла замуж за врача или юриста. Она жертвует всем, она максимально навязчива со своей заботой. Она неистово любит своих детей, но не дает им никакой свободы.
Конечно, такой образ не имеет ничего общего с реальностью. Но откуда он взялся и как стал культурной составляющей, совместив в себе все чрезмерное и контролирующее в материнской любви?
Этот стереотип укоренился на рубеже XIX — XX веков. До этого еврейская мама олицетворяла собой образ хорошей жены и хозяйки, заботливой матери, прекрасной кулинарки и нередко отличной вязальщицы и швеи. Но времена изменились, все перевернулось с ног на голову, и постепенно образ начал меняться.
В первую очередь произошло следующее: еврейская мама вышла на работу. Потеряв львиную долю реализации с точки зрения хранительницы домашнего очага, она много внимания направила на детей. Теперь их успехи стали ее успехами, а их провалы — ее провалами.
Зависимая от успехов детей, еврейская мама постепенно становилась авторитетной и властной, и уже к середине ХХ века она в первую очередь определялась склонностью к излишнему контролю и доминированию, щедро приправленной ореолом мученичества.
А затем был Холокост, и все снова катастрофически изменилось. Преследования нацистами евреев заставили еврейскую маму фактически отказаться от роли жены или подруги, и сосредоточиться исключительно на выживании детей. Любая мать отдала бы последнее своему ребенку, но обстоятельства возвели эту особенность для еврейской мамы в абсолют. В те ужасные годы женщин зачастую разделяли с мужчинами, и вероятность воссоединиться с мужем была крайне мала. Поэтому еврейская мама вынуждена была взять на себя сразу две роли: защитника (папы) и утешителя (мамы).
Конечно, это не могло не сказаться на дальнейшей жизни. Оказавшись в невыносимых условиях, пережив тяжелую травму и привыкнув, что полагаться можно только на себя, еврейская мама и в мирное время не смогла отказаться от контроля, который для нее автоматически стал синонимом безопасности.
А что сейчас?
С тех пор прошло много лет. Спросите сейчас практически любого еврея, и он ответит, что ценит и уважает свою маму. Фактически все мы обязаны своей жизнью мамам — не только потому, что они родили нас, но и потому, что они сделали нас такими, какие мы есть. Еврейские мамы в наше время активно соблюдают традиции, уходят от тех, что не имеют смысла, и постоянно создают новые. Мы продолжаем искать лучшие способы воспитания детей и ставим под сомнение известные, пытаясь сбалансировать свои решения с постоянно меняющимися социальными нормами.
Мы находим опору в нашей общей истории, в традиции, которая поддерживала евреев на протяжении веков преследований и выживания. Мы находим радость в том, что растим детей и отмечаем праздники, и находим немало утешения в книгах и музыке нашего детства.
Наша связь с мамой — это тонкая ниточка, протянутая сквозь поколения от прабабушек к правнукам. Эта связь во многом опирается на тяжелую историю, на многочисленные потери, на пережитую боль. Можно сказать, что внутри каждого еврея на генетическом уровне есть образ матери, отдающей своему ребенку последний кусочек хлеба и прячущей малыша в складках пыльной и давно не стираной юбки.