– Что это? - спрашиваю я.
– Вилка, - отвечает Эжен.
– А что, всего одна? Больше ничего нет?
– Больше ничего, - старьевщик поджимает губы, – Мы где, по-твоему? В Париже?
Снаружи дом Эжена ничем не отличается от других домов - так раковина с жемчужиной не выделяется среди пустышек. Но за серым фасадом с табличкой «Le Fripier» скрывается настоящий музей. Здесь и рамы, и вазы, и книги - громоздятся до самого потолка и воюют за место на пыльных полках. Если кому-то что-то понадобилось, он первым делом идет к Эжену, и старик пошарит под прилавком и - о, чудо! - выудит оттуда как раз то, что нужно.
Я беру вилку в руки и рассматриваю. Она почти умещается на моей ладони. Два зубца, длинных и острых, как клыки. Ручка - такая изящная, что я могла бы переломить ее пополам.
– Ладно, - говорю я, – беру. Лучше чем ничего.
– Прекрасное серебро, - вздыхает Эжен, любуясь напоследок вилкой, - Пятнадцатый век! Сидеть бы тебе завтра дома, и не портить такую прекрасную вещь!
Но я упрямо качаю головой. Нет уж, ни за что!
Эжен пеленает вилку в мягкую ткань. Он знает, зачем она мне нужна, но все равно обращается с ней, как с сокровищем.
– Знаешь, - спрашивает он, - чем вилка отличается от других столовых приборов? Она подтверждает приход цивилизации. Ножи, те были всегда. Ложки - тоже давно. Но вилки появились лишь тогда, когда мы перестали есть руками, как варвары.
– Это просто вилка, - говорю я, – не надо драматизировать.
– Удачи, - сухо говорит Эжен, – в завтрашней облаве.
Я киваю ему и покидаю лавку. Глупо сердиться на Эжена. Он - одинокий старик. Ему нет дела до Зверя.
Уже начало смеркаться, но до темноты еще далеко. В наших краях солнце упрямое. Оно все медлит, не желая уступать своего места, а скрываясь за горизонтом, надолго оставляет в небе свой светлый след. Воздух пропитан горьким ароматом цветов. Повсюду в клумбах нарядные оранжевые бархатцы и смертоносные стройные акониты. Говорят, что нечисть их сторонится.
Повсюду зажигаются огни. Люди готовятся к завтрашнему дню, кто как. Мастерят копья, заостряют колья, точат ножи. Мне кажется, что воздух звенит - его невидимые потоки, как туго натянутые струны.
Шуршание - и я оборачиваюсь, но это только ветер, теребит края развешанных на доске объявлений плакатов: «Prenez garde à la Bête!» - «Берегитесь Зверя!»
Я иду в кузницу. Путь неблизкий: сначала по мосту через реку Деж, а затем вдоль берега. Позапрошлым летом, неподалеку отсюда, Мари-Жан Вале проткнула копьем и сбросила в воду раненного Зверя. За полгода до этого, в лесу Теназейр, группа детей из соседней деревни дала ему отпор. Жители Оверни и Жеводана уже три года сражаются со Зверем - вилами и самодельными копьями. Но обычное оружие ему нипочем, и чем это не доказательство, что Зверь - не простой волк?
Кузнец переплавляет мою вилку в три круглые пули. Как раз для пистолета, который мне оставил кузен, ветеран семилетней войны. Я не знаю, будет ли завтрашняя облава удачной, и удастся ли нам выманить Зверя, но если удастся, то я буду готова. И мне, правда, жаль, что пришлось испортить вилку («Прекрасное серебро! Пятнадцатый век!»). Но я говорю себе так: не каждому столовому прибору уготована такая странная судьба. Стать, - возможно! - пулей в сердце оборотня.