Когда, если не в феврале, фантазировать о том, как кудрявый молодой мужчина в растрепанном виде достает перо и чернила — он пишет от руки, ему не спится, с каждой секундой ему дышится все тяжелее от собственных чувств… Что бы он написал вам? Надеюсь, что что-нибудь по-настоящему романтичное. А пока он пишет, давайте вдохновляться чужими письмами. Настоящих романтиков из прошлого.
Наполеон Бонапарт — Жозефине Бонапарт, 1790-е
Несколько дней назад я думал, что люблю вас, но с тех пор, как мы виделись в последний раз, я чувствую, что люблю вас в тысячу раз сильнее. Всё то время, что я вас знаю, я обожаю вас с каждым днем все больше и больше; это показывает, насколько ошибочным было утверждение Лабрюйера о том, что любовь приходит вся и сразу. У всего в природе есть своя жизнь и разные стадии роста. Я прошу вас, позвольте мне увидеть некоторые из ваших недостатков: будьте менее красивы, менее грациозны, менее добры, менее хороши…
Зельда Фицджеральд — своему мужу, Фрэнсису Скотту Фицджеральду, 1920-е
Дорогой, я люблю эти бархатные ночи. Я никогда не могла решить, является ли ночь злейшим врагом или «великим покровителем», и люблю ли я тебя больше всего в вечных сумерках, где вечер сливается с днём, или в полном религиозном угаре полуночи, или, возможно, в роскоши полудня. Как бы то ни было, я люблю тебя больше всего, и ты позвонил мне просто потому, что позвонил сегодня вечером — я два часа ходила с этими телефонными проводами, держа твою любовь как зонтик для равновесия. Мой дорогой…
Марк Твен — будущей жене, Оливии Лэнгдон, 1860-е
Из глубины моего счастливого сердца вырывается великий прилив любви к этому бесценному сокровищу, которое будет храниться у меня всю жизнь.
Ты не можешь видеть его неосязаемые волны, несущиеся к тебе, дорогая, но в этих строках ты услышишь как бы далекий шум прибоя.
Фрида Кало — Диего Ривере, 1940-е
Диего.
По правде сказать, я бы не хотела ни говорить, ни спать, ни слушать, ни любить. Чувствовать себя в ловушке, не боясь крови, вне времени и магии, внутри твоего собственного страха, внутри твоей великой муки и внутри твоего бьющегося сердца. Всё это безумие, если бы я попросила тебя об этом, я знаю, что в твоем молчании было бы только замешательство. Я прошу тебя о насилии, что есть бессмыслица, а ты, ты даришь мне благодать, свой свет и свое тепло. Я хотел бы нарисовать тебя, но у меня нет красок, потому что красок больше всего в в моем смятении, в осязаемой форме моей великой любви.
Ф.
Ричард Бёртон — Элизабет Тейлор, 1964, после съемок «Клеопатры»
Мои слепые глаза отчаянно ждут встречи с вами. Вы, конечно, не понимаете, Э. Б., как вы всегда были очаровательно красивы, и как странно, что вы теперь приобрели дополнительную, особенную и опасную прелесть.