Продолжение. Начало -11-12.02.2024 г.
В этот раз все оказались живыми и здоровыми. Первым, как и надо было ждать, отозвался штурман. Из всех членов экипажа он был старшим, крепко дружил с пилотом, как старший брат покровительствовал стрелку, который один только из них носил не офицерские, а сержантские погоны, ругал его за ветреность, за то, что у того, совсем молодого человека не было серьёзных планов на будущее, настойчиво напоминал ему о необходимости чаще писать родным, которые, естественно, о нём беспокоились. Ответил он не то чтобы сердито, это вообще было не в его характере, а с некоторой досадой в голосе, как бы показывая этим, что прекрасно понимает смысл вопроса, ненужность своего ответа и уж беспокоиться о нём, и вовсе ни к чему. Стрелок, по природе своей, задумываться над такими тонкостями, конечно, не стал и отрапортовал весело и так оглушительно звонко, что пилот не сдержавшись, не ответил, так как обычно было у них принято, сказав просто - Ясно!, а тоже громко, и с веселинкой в голосе, добавил - Только не кричи так, а то на земле слышно, и тут же, уже серьёзным, командирским тоном скомандовал - Отставить разговоры, заходим на посадку, приготовиться.
За некоторое время перед этим, по разбитой войной дороге, на границе Восточной Пруссии, из глубинки, к железнодорожной станции пробиралась группа машин. На санитарных и простых бортовых автомобилях перемещался полевой госпиталь со всеми сотрудниками, ранеными и больными. Его задачей было доставить своих пациентов на станцию, где был сортировочный пункт, откуда часть из них будет эвакуирована на родину, кого-то направят на долечивание в специализированные учреждения, а другие пойдут воевать дальше до победного конца. Потом ему предстояло доукомплектоваться и следовать к новому месту назначения.
Ночью и утром несколько раз срывался небольшой, тёплый дождь, воздух был свежим, сильно пахло травой и полевыми цветами. Всё шло хорошо, и до тех пор, пока в безлюдном месте, в подступившем к дороге перелеске, на госпиталь не напала большая, организованная, и хорошо вооружённая группа немцев-окруженцев, неизвестно откуда выбравшаяся, и пробивавшаяся сейчас на запад. Переднюю машину подорвали миной, выпущенной из миномёта, остальным пришлось остановиться, по ним открыли огонь из пары ручных пулемётов, охрана залегла вокруг машин и приняла бой. Все остальные, у кого было оружие, тоже отстреливались, те, кто не мог передвигаться, прямо из машин, другие, прячась за ними. Охрану госпиталей осуществляли команды легкораненых и выздоравливающих, которыми командовал заместитель начальника госпиталя по строевой части. Вооружение у них было слабое, только личное стрелковое, и колонна была лёгкой и, безусловно, желаемой добычей для немцев. Захватив санитарные машины, запасы продовольствия и медикаменты, они существенно увеличивали свои шансы на спасение. Трагическая развязка могла быть скорой, но тут ситуация неожиданно изменилась. Из-за поворота дороги показалась наша танковая колонна, следовавшая по встречному маршруту. В это военное время в обстановке разбирались быстро, поэтому первые две дозорные тридцатьчетвёрки сразу же рванулись вперёд, за ними от колонны отделились, и понеслись вслед, ещё два танка, а следующая пара заняла место дозорных. Танки с ходу открыли шквальный огонь по перелеску, и когда основная колонна подошла к месту схватки, всё было кончено, и уже не было не только немцев, но и, фактически, тех зарослей, в которых они, некоторое время назад, устроили засаду. Бойцы танкового десанта пытались искать там документы и оружие, но собрали только кучку покорёженного, обгоревшего и никому теперь не опасного металла, которую так и оставили лежать на обочине дороги.
С танковой колонной, к стоявшим на дороге машинам, на своём открытом штабном автомобиле без дверей, подъехал и легко спрыгнул на землю её командир в комбинезоне и с пилоткой в руках. Упругим, размашистым шагом он пошёл вдоль их ряда, внимательно всё осматривая. Среднего роста, стройный, с явной военной осанкой, с русыми, чуть развевающимися на ветру волосами, стремительный, он выглядел бы очень хорошо, если бы не его лицо. Лицо у танкиста было когда-то обожжено и сейчас покрыто шрамами, уже не свежими, белесыми, и кое-где белесовато-бурыми. Обгорело всё, что было не закрыто шлемом, нос, губы, щёки, веки. По счастью, огонь не повредил глаз, больших, серых, спокойных и неуловимо добрых, несмотря на то, что смотрели они вполне твёрдо.
Случилась эта беда с ним в разгар большого сражения. В тот период, танки стали использовать не только для поддержки пехоты, но и как отдельную боевую силу, когда формировались и посылались в бой, насчитывавшие много броневых машин, танковые части и соединения. При этом на первых порах, возможности танков действовать самостоятельно были переоценены, считалось, что танк, обладавший большой боевой мощью, способен сам постоять за себя в разных боевых условиях. Его танковый полк, прорывающий оборону врага и оторвавшийся от пехоты и полевой артиллерии, был обстрелян с фланга батареей противотанковых пушек противника. При первых же выстрелах он развернул свой головной танк в сторону врага и, открыв по нему огонь из башенного орудия, резко ускорил ход, не очень полагаясь на стрельбу, а больше надеясь раздавить его своими гусеницами. Та часть танков, которая шла последней, стала обходить позиции немцев сзади, а несколько следующих за ним машин повторили его манёвр. В это время наша армия активно перевооружалась, и его полк был уже полностью укомплектован новыми танками Т-34, выпущенными Челябинским тракторным заводом, с шестигранными башнями, прозванными в войсках «гайками», и двумя люками на них. Немцы за нами успевали не всегда, и пока ещё не располагали, во всяком случае широко, противотанковыми пушками, способными пробить его лобовую броню, поэтому шансы на успех у танкистов были вполне определённые. Но немцы не были бы немцами, если бы основательно не прикрыли свою батарею по всем правилам военной науки. С фронта её защищало хорошо спланированное минное поле, сейчас заснеженное, но со следами работы на нём немецких сапёров, а с флангов стрелковые окопы. Сориентировавшись в ситуации, он повёл танки по краю минного поля, и почти вплотную к окопам, резонно рассудив, что совсем уж близко к месту расположения своей пехоты, сапёры противника ставить мины не станут. Мимо окопов он пытался проскочить, считая главной своей задачей разгром батареи и оставив их на попечение следующих за ним машин. Его танк уже прошёл большую часть дистанции, когда, вражеский солдат, выбравшийся из своего окопа, и незаметно, сбоку, подползший к танку, бросил противотанковую гранату ему прямо под гусеницу и её повредил.
Танк завертелся на месте и немецкие артиллеристы, воспользовавшись этим, тут же подожгли его зажигательными снарядами. Следовавший за ним танк, чтобы дать экипажу горящей машины шанс спастись, обошел его сбоку и, встав впереди, закрыл её своим корпусом. Отдав по внутренней связи приказ, оставить машину, он, задыхаясь от дыма, с трудом открыл люк над головой, рывком выбросил тело наружу и, сжавшись в комок, буквально скатился по охваченной пламенем броне на землю, собрав на своём пути остатки зажигательной смеси и горящего горючего из разбитых резервных топливных ёмкостей. В том месте, куда он упал, земля, облитая дизельным топливом, пылала тоже. На нём горела одежда, и если бы дело было в другое время года, он, скорее всего, получил бы смертельные ожоги всего тела. На его счастье, он оказался на стороне минного поля, где за танком его не могли видеть и убить немецкие стрелки из своих окопов. Вскочив на ноги, он успел добежать до большого сугроба, и, зарывшись в нём с головой, погасить огонь. Остальные члены его экипажа погибли, всех их успел расстрелять вражеский пулемётчик, пока его самого, вместе с пулемётом, не уничтожил, разорвавшийся у него в окопе снаряд башенного орудия.
. В наводчика пулемётная очередь попала, когда он наполовину высунувшись из своего, второго, люка на башне, и опираясь на край его горловины, собирался выбраться наружу. Его тело так и сгорело, свисая с башни вниз головой и с, казалось, тянущимися к матери-земле руками. Механика-водителя и стрелка-радиста их пули нашли в то время, когда, выбравшиеся из своего переднего отсека через люк в днище под танк, куда огонь, сносимый в сторону ветром, ещё не добрался, они стали отползать в сторону. С земли они так и не встали. Прикрывший их танк, немцы, почти в упор, расстреляли из орудий и тоже подожгли, из его экипажа не спасся никто. Оставшиеся танки, действуя с фронта и тыла, батарею и стрелковые позиции противника, разгромили. Его живую силу добила подоспевшая пехота. После госпиталя он вернулся в строй, но полученный им урок не прошёл для него даром.
Он хорошо понял, что каким бы мощным и грозным орудием войны не был танк, он должен воевать во взаимодействии с другими родами войск и, прежде всего, пехотой. Будь тогда, непосредственно с ними, пехотинцы, они бы, конечно, вовремя обнаружили и обезвредили подкрадывавшегося к их боевой машине, врага, с его злополучной гранатой, и может быть сейчас, тот его танк, память о котором, больше чем о любом из тех, на которых ему пришлось воевать, осталась в его сердце, нёсся сейчас, по последним дорогам войны, к победе. И даже, если бы их тогда, всё-таки, подбили, но пехота, прикрыла их своим огнём, и, отвлекла внимание на себя, у экипажа был бы реальный шанс уцелеть. Поэтому, везде и всюду, где только решались такие вопросы, он говорил о том, что нужно дополнять танковые части пехотными соединениями, что это повысит живучесть танков, их боевой ресурс, и в конечном итоге, приблизит разгром врага, роль в котором танковых войск, в той войне, которая велась, преувеличить было трудно. Какое-то время от него отмахивались, потом, и непосредственно в войсках, и на самом верху, стали это понимать тоже. Постепенно стало формироваться понятие о танковом десанте, но, в тот период, испытывалась резкая нехватка людей, и практические шаги в этом направлении на их фронте были сделаны, только после освобождения партизанских территорий, когда бывшие партизаны были призваны в армию и пополнили её ряды. Вся эта история имела для него и ещё некоторые последствия, его заметили и стали продвигать по службе, к чему сам он никогда не стремился, считая, что думать теперь, во время войны, о чинах и наградах, нехорошо, нужно просто как можно лучше бить врага, чтобы её быстрее закончить, а подумать о себе можно будет и после победы.
Сейчас он искал госпитальное начальство, чтобы с ним объясниться и извиниться за то, что его танки, которые должны были патрулировать и охранять эту дорогу, запоздали, из-за чего с практически беззащитным госпиталем чуть было не случилась большая беда. Дорогой этой прежде пользовались мало, но сейчас командование решило задействовать её шире, чтобы спрямить и укоротить маршруты для передислокации войск и доставки военных грузов. Поэтому вдоль неё и выставлялось боевое охранение. Танки должны были занять свои позиции ещё несколько часов назад, соответствующее оповещение на места поступило, и она на этот период времени считалась безопасной. Собственно, по этой причине, она и была выбрана для перемещения госпиталя. Сам он в этом опоздании виноват не был, но и не снимал с себя ответственности. Их задержала нередкая к сожалению для танковых частей, страшно за годы войны надоевшая, и не раз приводившая к тяжёлым последствиям причина – поздно подвезли горючее. Танки – мобильный род войск, во время ведения боевых действий они на месте не стоят, сейчас здесь, а через небольшое время уйдут за десятки километров, и бензовозам с соляркой приходится за ними гоняться по незнакомым, часто в пух и прах разбитым и опасным дорогам, а то и вовсе по бездорожью. Были, конечно, и другие обстоятельства, объективные и субъективные по которым поставки горючего задерживались. Что не делали, чтобы такого не случалось, кого и как только за срыв операций по этой причине не наказывали, но время от времени, как получилось и в этот раз, такие неурядицы повторялись.
Поравнявшись с одной из санитарных машин, он остановился и удивлённо и пристально стал всматриваться в окно её кабины. Удивляться было чему. В машине он увидел маленькую девочку. На вид ей было около трёх лет, она спокойно сидела на сиденье, на сложенном в несколько раз байковом одеяле, и крепко, двумя руками, держалась за поручень, прикреплённый к передней панели. Одета она была как военная медицинская сестра в защитного цвета платьице, на головке её была белая косынка с нашитым на неё красным крестиком. Командир колонны не удержался и, приблизив лицо к открытому окну, легонько постучал пальцами по дверке кабины. Сделав это, он сразу же подумал о том, что поступил так напрасно, что девочка его не знает, и он своим обезображенным лицом, наверняка её напугает. Но что-то менять было поздно, потому, что девочка на стук сразу же повернулась и посмотрела на него широко открытыми глазами. Никакого испуга в них не было, смотрела она так, как часто смотрят дети, внимательно, открыто и прямо в глаза. Оказалась она тёмненькой, черноволосой и кареглазой. Что-то в его глазах ей, наверное, понравилось, потому что у неё растянулись в улыбке губки, и она как-то, на удивление приветливо, заморгала глазками. Тогда и он, осмелев, и просунув в окно кабины своё лицо, улыбнулся и стал смешно кивать и водить головой в разные стороны. Девочка рассмеялась, но потом вдруг вновь посерьезнела, привстала, придвинулась к окну и, потрогав ладошкой, рубцы на его лице, по своему, по ребячьи, спросила, больно ли ему. Раньше было больно, а сейчас уже совсем не болит - сказал он ей в ответ, как мог убедительно, и чтобы показать, что это действительно так, смешно надул щёки, и стал легонько барабанить по ним пальцами обеих рук, которые в том, памятном для него бою, были защищены перчатками и почти не пострадали, а потом надавил пальцем на кончик носа, вернее на то, что от него тогда осталось. Девочка вновь улыбнулась, потом, повернувшись к противоположной дверке, громко позвала - Мама! Там в окне сразу же показалась женская голова в пилотке, и женщина ласково сказала - Я здесь доченька. Почему-то инстинктивно прикрыв лицо рукой, чего за ним, никогда раньше, не водилось, командир танковой колонны поздоровался, потом снова постучал по дверке кабины, помахал, когда она повернулась к нему, привставшей девочке, надел пилотку, и поспешил обойти машину. Подойдя к, стоящей на противоположной стороне, у дверцы, женщине в военной форме, с погонами капитана медицинской службы, он откозырял ей и представился. Была она среднего роста, стройная, как и дочь смуглая, но не чёрноволосая, а русая, и глаза у неё были серо-зелёными и с искорками. Женщина подала ему руку, и он крепко, но аккуратно-вежливо пожал её. Рука у женщины была небольшой, но, как он заметил, с длинными пальцами и сильной. Колени и пилотка у неё были запачканы, и он решил, что, наверное, во время обстрела они с дочерью прятались за колесом машины, женщина стояла на коленях, упираясь в грязное колесо головой, обнимая и укрывая её своим телом. Когда он спросил, сильно ли напугалась девочка, женщина пожала плечами и ответила просто и серьёзно - Я же была с ней. Здесь он сразу вспомнил притчу, которую, когда он был ещё маленьким мальчиком, рассказала ему глубоко и искренне верующая тётка, сестра его матери. В притче этой говорилось, о том, что однажды, за день до своего рождения ребёнок спросил у Бога, как же он, такой маленький, сможет жить в том мире, куда идёт. И тогда Господь сказал ему, что он даст ему ангела, который будет его растить, учить всему, чему надо, и оберегать так, как не сможет беречь никто другой. Ребёнок успокоился и только спросил, как его ангела-хранителя зовут. И Господь ответил ему - Неважно, как его зовут, у него много имён. Но ты для начала будешь называть его просто – мама.
Продолжение следует.